Опасная масть - Алексей Макеев

Не отрываясь от дороги, Гуров негромко засмеялся и покачал головой.

– Ну, я тебе уже не раз говорил, что подобное свойственно всем людям. Повторюсь еще раз, в нас два начала – от Творца и от обезьяны. И в зависимости от того, что взяло в душе верх, ты и будешь реагировать на окружающее… Кстати, что-то давно не слышал про твою писательницу Елену. Как у вас с ней?

– Да никак… – досадливо поморщился Крячко. – Она недавно уехала в Америку на какие-то встречи со своими тамошними почитателями. Ну, и зависла там, как бы не навсегда. Встретила своего бывшего одноклассника – у того в Америке бизнес, вилла у моря, «Порше»… Вот и сообщила мне, что, мол, можешь жить на моей жилплощади, а я в России буду не скоро. Ну, а зачем мне ее квартира? Я же не бездомный. Сказал, что ключи передаю ее сестре – она в Серпухове обитает, за коммуналку отдал на два месяца вперед, ну а дальше – пусть сама думает, что хочет.

– Что же это у вас так нескладно все получилось? – удивленно посмотрел на приятеля Лев. – Я впервые об этом от тебя слышу.

– Да сам я во всем виноват, – горестно вздохнул Стас. – Уже в который раз наступаю на одни и те же грабли. Она еще до своей поездки как-то заикнулась о нашем будущем. Вроде того, давно мечтает о ребенке и хотела бы родить именно от меня… А я чего-то замялся, засомневался. Теперь вот жалею…

– А жалеть зачем? – пожал плечами Гуров. – Жалеть ни о чем не надо. Значит, так и должно было случиться. С кем же ты теперь?

– Да ни с кем. Как Елена уехала, так вот и болтаюсь один… – Крячко, словно избавляясь от какого-то наваждения, потряс головой.

– Ну, вот и ответ на все твои душевные сомнения, – понимающе улыбнулся Лев. – Как говорили на лекциях по диамату: бытие определяет сознание. Голодному – и корка за лакомство, а сытому – и мед или горчит, или слишком приторный. Так что успокойся, оголодалый ты наш. Как только твоя личная жизнь войдет в нормальное, естественное русло, ты тут же станешь высокоморальным и нравственно стойким.

Они подъехали к шестиэтажному дому старой постройки, сложенному из светло-коричневого камня, отчего он казался громадной, хорошо пропеченной буханкой пшеничного хлеба. Подойдя к крайнему подъезду, набрали на домофоне номер квартиры Виллины Атапиной и после череды гудков услышали усталый, но приятный женский голос:

– Да, слушаю…

Поздоровавшись, Гуров представился и сообщил о том, что хотел бы задать ей несколько вопросов по поводу Эдуарда Капылина. Немного подумав, женщина ответила лаконичным:

– Входите.

Опера поднялись на четвертый этаж и позвонили в дверь с блестящим никелированным номером «двенадцать». Дверь открылась, и они увидели перед собой моложавую, стройную женщину, где-то под сорок. Показав свои удостоверения, приятели вошли в неплохо обставленную, просторную прихожую. Гостиная, куда они прошли вслед за хозяйкой, тоже была обставлена весьма недурно. Сев на стулья с мягкой обивкой, очень напоминающие те знаменитые полукресла мастера Гамбса, за которыми охотились Остап Бендер и Киса Воробьянинов, и приняв от хозяйки по чашечке кофе, опера задали ей свой главный вопрос: в курсе ли она о случившемся с Эдуардом Капылиным и знает ли о причинах происшедшего?

Искренне удивившись, Виллина лишь недоуменно пожала плечами:

– О его смерти слышу впервые. Но, честно говоря, я этому не очень удивляюсь. Я всегда чувствовала, что кончит он плохо…

По словам Виллины, несколько лет назад оставшись без работы, она занималась репетиторством в богатых семьях, надеявшихся вырастить из своих дочерей звезд балета. С Капылиным ее познакомила подруга, с которой у того был мимолетный романчик. Как раз в это время Виллина в очередной раз осталась без места и поэтому охотно согласилась на его предложение стать хореографом танцевальной труппы в «Айседоре».

– А что за причина такой частой смены мест работы? – как бы между делом поинтересовался Гуров.

– Наверное, потому, что с годами стала завзятой стервой… – Атапина произнесла эти слова совершенно спокойно, как если бы речь шла о каком-то пустячке. – А какой еще может быть женщина, которой уже сорок и у которой никаких перспектив устроить личную жизнь? Да что об этом рассуждать-то? Ну, вот пример… У последних моих нанимателей я занималась с их малышкой. Девочка чудная – милая, подвижная. Но у нее – ноль балетных дарований. К тому же она и сама терпеть не могла балет, а очень любила рисовать. Ну, я и ляпнула ее мамочке напрямую: «Что вы мучаете ребенка? Пусть рисует! Может быть, она станет второй Марией Башкирцевой или Анжеликой Кауфман». Она: «Ах, вон ты чего?! Ты считаешь мою дочь бездарностью? Убирайся!..» Я и из Большого-то, где проработала около года, ушла из-за своего характера. С одним «звездюком» повздорила. Ну, мне сразу же – выметайся! У нас и с Эдькой тоже постоянно искрило…

– А с ним-то из-за чего? – с интересом слушая ее повествование, спросил Станислав.

– Не к месту лез со своими советами. Он в хореографии понимал, как баран в Библии, а туда же – делай так, делай эдак… Но я с ним не церемонилась. Посылала прямым текстом в известном направлении, и он тут же испарялся.

– А как вы вообще относитесь к тому, что у вас… м-м-м… артисты выступают без нижнего белья? – Лев постарался свой вопрос сформулировать как можно деликатнее.

– Нормально отношусь, как и к любой наготе, – ни капельки не смутившись, чуть заметно усмехнулась Виллина. – Как сказал Гете, под нашей одеждой мы голые. Тем более что по своим убеждениям я – нудистка, и если бы вы не были, как это называют в нашей среде, «текстильщиками», я осталась бы перед вами в том виде, в котором и предпочитаю находиться дома. Эти тряпки я надела на себя исключительно из уважения к гостям.

– Но ведь ваши постановки можно достаточно определенно назвать порнографией… – не сдавался Гуров.

– Да?! А, по-моему, порнография – это когда «поп-звезда», а точнее – шизанутая бездарность, именующая себя Мадонной, выступая пусть даже и в трусах, во время исполнения песни начинает прилюдно самоудовлетворяться, невзирая на то что среди ее зрителей полно несовершеннолетних. А у нас что? Да, обнаженка. Но она, можете со мной не соглашаться, очень целомудренная. Да! И вход к нам строго с восемнадцати лет. Кроме того, у нас на сцене нет даже намека на интимные отношения. Мы с Эдькой именно из-за этого часто и собачились. Он настаивал на том, чтобы наши мальчики и девочки хотя бы условно начинали изображать соитие. А я на это не шла.

– Зато он это самое соитие постоянно практиковал в своем кабинете… – Стас поморщился. – Вас это не возмущало?

– Возмущало, – нахмурилась Виллина. – Но… Видите ли, немалая часть наших актрис – будем говорить прямо – прошли через панель на Тверской. Горькая реальность нынешней поры. С этими девчонками – причем в порядке добровольном – он, так сказать, и реализовывал обычно свое «право босса». Но если кто-то из них жаловался мне на его притязания, я ему вешала хороших звиздюлей, и он тут же делался шелковым. А «непанельных» он вообще трогать не смел, потому что знал – это плохо для него кончится.