Венчание со страхом - Татьяна Степанова

Путь к консультанту по первобытной технике Пухову оказался на удивление извилистым и тернистым. Колосов планировал встретиться с ним еще в пятницу в Институте и Музее антропологии, палеонтологии и первобытной культуры, но оказалось, что консультант в тот день отбывает не то на какие-то похороны, не то на поминки. Договорились железно на понедельник, но… прямо с утра Никите пришлось срочно уехать из главка на Красную Дачу. Там стояли все на ушах: геронтофил Киселев покончил жизнь самоубийством, повесившись в камере.

После посещения морга и осмотра окоченевшего тела самоубийцы Колосов и Коваленко вернулись в кабинет начальника местного отделения милиции. Атмосфера накалялась.

Только что кабинет покинул багровый и раздраконенный в пух и прах начальник изолятора временного содержания, дававший объяснения по свершившемуся факту. Он только стискивал зубы, вспоминая ледяные вопросы главковских сыщиков: «Как это произошло? А вы-то куда смотрели?!» Предшествующий разговор шел на повышенных тонах.

— Суицид-суицид, что вы заладили про этот суицид? — злился Коваленко. — Можно было этого избежать? Можно. Нужно! Вас же сорок раз предупреждали, как за ним надо смотреть! Я тут всю прошлую неделю с ним бился — и вот коту под хвост все… Ну, на кой черт вы его перевели в одиночку?

— Камера там освободилась, — начальник ИВС наливался кровью как вареный рак, но отвечал сдержанно. — В шестой — ремонт: там решетка на окне расшаталась, по инструкции содержать там задержанных не имею права. Перевели в девятую его сокамерника, ну… этого…

Коваленко метнул на него гневно-предупреждающий взгляд.

— Ну, в общем, без сокамерника он одну только ночку бы побыл…

— Кто ему передал вещи? — тихо спросил Никита. Он стоял у окна и смотрел на буйную комнатную растительность на подоконнике.

— Жена. Следователь прокуратуры разрешил.

— А вы вещи осмотрели?

— Осматривал дежурный по изолятору. Докладывал потом: там всего-то и было, что зубная щетка, свитер и полотенце. Откуда ж он мог знать, что Киселев на этом полотенце и…

— Оно льняное, — процедил Никита.

— Ну так что ж? — вскипел начальник ИВС. — Мне инструкция не запрещает льняные вещи задержанным передавать. Это не шнурки, не резинки, не подтяжки. Тряпка и есть тряпка. Мягкая.

— Вот он из тряпки-то разорванной жгут-то и скрутил! — Коваленко швырнул на стол авторучку, которую вертел в руках. — Когда его обнаружили?

— При утреннем обходе: в шесть двадцать пять. Он еще теплый был.

— А на столе эта записка?

— Так точно. Он бумагу и ручку еще с вечера попросил, якобы жалобу в Генеральную прокуратуру писать. По инструкции не имею права отказать в такой просьбе.

Когда дверь за начальником ИВС захлопнулась, Колосов взял со стола записку самоубийцы и прочел в который уже раз все с тем же тайным чувством раздражения, досады и жалости:

«Жить не могу. Все, что произошло, сделал я. Рассказать обо всем тоже не могу — нет сил. Да и не успею… У Веры прошу прощения за все. У них — тоже».

— М-да-а, и как же прикажете это понимать? — сказал он. — «Все сделал я, обо всем — нет сил». И кто такие они?

— Конечно, он не все сдал, что за ним было, — Коваленко сердито сопел. — Я сердцем чувствовал; водит он нас на коротком поводке. Мы б его дожали, если б не… Уволить к свиньям этого разгильдяя! (Адресовалось начальнику ИВС.) Проспали, бездельники! Ведь говорил же ему — глаза только таращил: «Будь сделано», а сам, эх!

— Несомненно, что-то за Киселевым было. — Никита бросил записку на стол. Она мягко спланировала, словно крошечный самолетик, — все, что осталось от того, который некогда плакал в камере и твердил: «Ну можешь ты понять? Ты же человек!» — и в адрес которого у всех этих кричавших, ругавшихся и споривших в кабинете людей не нашлось ни одного доброго слова, какими принято поминать тех, кто уходит из жизни. — Хвост какой-то за ним тянулся. Факт, — повторил Никита.

— Ильинское? Брянцево? Новоспасское?

— Ты, Слава, обрати внимание на последнюю фразу.

— Ну и?

— Киселев просит у кого-то прощения. — Колосов сел, утопив крепкий подбородок в сцепленные кулаки. — И надеется, что они, как и его жена, простят.

Коваленко кусал губы.

— А жена его жива, — продолжил Никита. — Отсюда можно сделать вывод… За ним есть что-то, похожее на происшествие со сторожихой. Может, это было давно и не здесь. Но он стыдился этого.

— Ну, из содержания записки это как раз не следует.

— Из содержания много чего следует. И потом, в наших убийствах совершенно иной' почерк. Там изъяты улики — след, камни. Особенно камни эти… — Он вздохнул так, словно они лежали на его душе неподъемным грузом. — Чертово рубило, а?

— Как этот тип с базы его обозвал? Мустье… мустьерский? Ну и ну, — Коваленко покрутил черной, коротко стриженной, круглой, как шар, головой. — Эх, лезешь ты, командир, в какие-то дебри. Что-то больно заумно все. — Он снова перечел записку, скривился, вздохнул. — А и верно, Никита, не было у нас еще такого дела!

— Меня это как-то мало печалило раньше. — Колосов поднялся. — Уладь там с прокуратурой. У них-то гора с плеч, а у нас…