Операция «Барбадосса» - Майк Логинов

— Пусто. И никаких следов. Никто нигде не копался, ничего не пропало. Даже все бухло на месте! Что же это было?

— Не знаю, — сказал я, усаживаясь на высокий табурет напротив Тони.

Прямо передо мной лежала стопка картонных кружочков, которые подкладывали под бокалы с пивом. Я взял их в руки и от нечего делать стал тасовать, как карты. Справа, примерно в метре от меня, на стойке стояла запечатанная картонная коробка, на которой было написано: «Riesling Pulvermächer Rittersberg GG 2015. Qualitätswein. Weißwein». «Качественное белое вино, — подумал я. — Оно и вправду неплохое».

— Может, нам выпить, раз уж мы тут оказались? — предложил я.

— Почему бы нет? — откликнулась Тони. — Сделать тебе твой любимый пиммс? Или что покрепче?

— Можно и покрепче.

Тони отвернулась и достала с полки початую бутылку скотча. И в этот момент снова зазвонил телефон. Но на этот раз звонили мне.

— Алло! — произнес я.

«Бульк-бульк-бульк… глюк-глюк…» — послышалось в трубке.

— Алло! — повторил я. — Вас не слышно!

Связь прервалась.

— Кто это? — спросила Тони, наливая виски в стаканы с толстыми донышками.

— Не знаю.

— Что-то нам сегодня все утро звонят незнакомцы.

Телефон опять зазвонил, но и эта попытка установить связь закончилась неудачей.

— Вот черт! — сказал я. — Дай-ка я выйду и перезвоню.

— Думаешь, там ловит лучше? — Тони с сомнением посмотрела в окно.

— Попробую. — Я слез с табурета и направился к выходу.

— Эй! — окликнула меня Тони.

— Что?

— Мне было хорошо с тобой сегодня ночью, Рэй Винавер!

Я оглянулся. Тони стояла, облокотившись на стойку, и держала в руке стакан с янтарным скотчем. «Сфотографировать бы ее такой», — подумал я и вышел.

Мне показалось, что дождь и ветер немного стихли, но, может быть, «Чарли» просто собирался с силами перед новым сокрушительным ударом. Я набрал номер, с которого до меня пытались дозвониться, в трубке раздались длинные гудки, но никто не ответил. Какая-то мысль вертелась у меня в голове, мешая, как мелкий камушек в ботинке. «Riesling Pulvermächer… Хорошее вино… Долларов сто пятьдесят за бутылку… Зачем, интересно, Тони купила такое дорогое вино? Почем ей придется его продавать? — думал я. — Qualitätswein. Weißwein… Weiß… Вайс!!!»

Кусочки пазла сложились.

— Тони!!! — заорал я.

Рэй переживает конец света

Когда-то давно, еще в Нью-Йорке, я прочитал книгу японского писателя Масудзи Ибусэ, пережившего атомную бомбардировку Хиросимы. Мне запомнилось, как коротко и сухо он описал момент катастрофы: «Часы показали восемь пятнадцать утра. И наш мир взорвался».

Я не мог бы точно сказать, сколько показывали мои часы в тот момент, но мой мир взорвался так же, как когда-то мир Ибусэ. Страшный грохот совершенно оглушил меня, а выбитая взрывом дверь так шарахнула по голове, что, казалось, череп мой должен был разлететься на куски. Мощная взрывная волна подняла меня в воздух и бросила на середину Девенпорт-стрит вместе с осколками стекла, обломками вывески и тучами песка. Последнее, о чем я успел подумать перед тем, как потерял сознание, это что, в принципе, нет большой разницы в том, убивает тебя атомная бомба мощностью тринадцать тысяч тонн тротила или самодельное взрывное устройство, в которое упаковали пять килограммов пластита, — результат один. И тут свет погас.

Я очнулся в карете скорой помощи. Надо мной склонился парамедик в синей униформе — смуглый молодой парень с аккуратной короткой бородкой. «Индиец, наверное», — подумал я.

— Как вы себя чувствуете, сэр? — спросил врач, увидев, что я открыл глаза.

— Пока трудно сказать, — ответил я, глядя в потолок. — Но боли вроде бы не чувствую.

— Мы предварительно осмотрели вас, переломов и открытых ран нет, но возможны скрытые повреждения, поэтому я прошу вас не двигаться.

— Скажите, — перебил я его, — а кроме меня есть еще раненые?

— Нет. По крайней мере, на улице никого больше не нашли.

— А внутри здания? — Голос мой дрожал. — Внутри кто-нибудь есть?

— Не знаю. Там сильный пожар, спасатели пока не смогли войти внутрь, но, судя по всему, бар был закрыт. Наверное, взорвался газ.

— Да, наверное, — сказал я. И подумал про Тони. Вернее, я подумал, что в такой заварухе нельзя было выжить, как бы мне ни хотелось верить в обратное. И теперь Тони нет. И в том месте в моем сердце, где она была, образовалась огромная дыра, которую ничем нельзя будет заполнить. Я резко сел, и от этого у меня закружилась голова.

— Что-то случилось, сэр? — с тревогой спросил меня молодой человек.

— Мне надо идти, — твердо сказал я, хотя не был уверен, что смогу хотя бы стоять.

— Сэр, мы отвезем вас в больницу…

Но я не дослушал его. Скорая стояла примерно в ста метрах от «Дэнделайона». Точнее, от того, что от него осталось. Из окон бара вырывались языки пламени, а перед входом стояли двое пожарных и, слегка отклонившись назад, держали брандспойт, из которого била мощная струя воды. Тротуар перед зданием был усыпан битым стеклом и мешками с песком, некоторые из которых были порваны. Всю улицу заполнили скорые, пожарные и полицейские машины с включенными проблесковыми маячками. Между ними сновали люди в форме и в гражданском. Где-то рядом выла сирена. А дождь продолжал лить стеной. Я подумал, что если бы русский художник Брюллов писал свой «Последний день Помпеи» в наши дни, Девенпорт-стрит могла бы стать для него подходящей натурой.

Я двинулся к тому месту, где оставил машину. Меня слегка качало. Я мгновенно промок, дождь заливал лицо, но я не обращал на это внимания. Мне было все равно, но не в том смысле, сухая на мне одежда или мокрая. Мне было все равно в экзистенциальном смысле. Трусить и малодушничать нас заставляет сознание того, что впереди есть еще какое-то будущее, которое нам непременно надо прожить. Что у нас остались незавершенные дела и невыполненные обязательства. Что где-то нас ждут люди, которых мы любим и которые любят нас, и что нам обязательно надо их увидеть и прижать к своему сердцу. И это лишает нас мужества, сковывает нашу волю. А когда ничего нет, нам становится по-настоящему все равно — жить или не жить. Моим единственным желанием теперь было отомстить тем, кто взорвал «Дэнделайон». Кто они и где их искать, я не имел ни малейшего представления, но это не могло