Приманка для мужчин - Тэми Хоуг

— Извини, лапочка, но ведь это правда. Конечно, мне приходилось обо всем думать самой, и посоветовать было некому, но…

Не договорив, она обхватила руками колени, отвернулась и снова стала смотреть на лес. Глядя на ее профиль, Дэн с изумлением почувствовал, что, хоть всегда твердил себе, что не хочет ничего о ней знать, сейчас, когда они сидели рядышком на старых, потрескавшихся ступеньках, Делясь сомнениями, вдруг захотел узнать все.

— А что же твои родители?

Элизабет повела голым плечом слишком равнодушно, чтобы он поверил.

— Маму не помню. Она умерла, когда я еще говорить не умела. А Джей Си, мой отец, — она невесело улыбнулась, — Джей Си вроде как заблудился в придуманном им самим мире.

Дэн молча слушал, как она скупо рассказывает о своем отце, ковбое, судя по всему, проводившем в обнимку с бутылкой не меньше времени, чем в седле; представлял себе нарисованную ею картину безрадостного, как выжженный солнцем западнотехасский пейзаж, детства и испытывал острое чувство стыда за то, как сурово судил ее сначала. У него самого детство было как в книжке с картинками — безупречная семья с безупречными детьми, живущая в безупречном маленьком городке. Любви и заботы ему доставалось ровно столько, сколько надо; его воспитывали в убеждении, что он может стать кем угодно и достичь любых высот. А Элизабет воспитывалась в убеждении, что всегда всем мешает. Она так и выросла голодной на любовь, на домашнее тепло, и это во многом объясняет то, какой женщиной она стала.

— А потом ты познакомилась с отцом Трейса, — сказал он.

— Ага, — пробормотала она, снова оглядываясь назад, улыбаясь при мысли о первой встрече с Бобби Ли, его ослепительной улыбке и порочных зеленых глазах. — Бобби Ли Брилэнд, бронзовый призер в метании лассо, первосортный Ромео. Этот парень мог продавать обаяние на галлоны, и у него всегда осталось бы несколько ведер для себя. С ним было весело. — Ее губы перестали улыбаться. — То есть пока мы не поженились. Мне было семнадцать, я ждала ребенка, а Бобби не особенно радовала перспектива всю жизнь быть привязанным к одной женщине.

Дэна охватил мгновенный гнев на первого мужа Элизабет. Он не выносил мужчин, уклоняющихся от ответственности. Уж он-то ни на шаг не отошел бы от Элизабет, будь она беременна от него. Образ Элизабет, носящей его ребенка, пробудил в нем настолько мощное чувство собственности, что пришлось подавить его и срочно сосредоточиться на рассказе.

— Ты боялась?

— Да что ты, — качая головой, рассмеялась Элизабет. — Я чувствовала себя так, будто мир лежал у моих ног, но по правде, конечно, ни о каких детях знать ничего не знала — ни как их рожать, ни что с ними делать потом.

— А что Бобби Ли? — спросил Дэн.

— Его неизменно влекло к королевам родео. Пока я оставалась одной из них, его все устраивало, но когда я стала похожа на один из бочонков, вокруг которых девушки скачут на лошадях, он начал смотреть по сторонам, и смотрел, и смотрел, будто его голову магнитом тянуло. Некоторое время я висла на нем, просто из упрямства, но дело того не стоило. Наконец он всерьез увязался за какой-то кобылкой, я не стерпела и ушла. Дальнейшее, как говорится, принадлежит истории.

Дэн чувствовал, что тот период, о котором она умалчивает, был долгим и нерадостным. Нелегко ей пришлось с маленьким ребенком, одной против всего мира. Его взгляд упал на шрам в уголке ее рта, и он осторожно провел по шраму пальцем.

— А это откуда? — негромко спросил он, глядя ей в глаза.

Элизабет не хотелось говорить. У нее было ощущение, будто Дэн проник к ней в душу и забирает ее себе по кусочкам — а потом, когда уйдет, не вернет ни крошки. Но все-таки она ответила, не в силах противиться твердому взгляду его голубых глаз, а может, собственной потребности установить некую эмоциональную связь с ним.

— Как-то раз я пришла с работы раньше обычного и застукала Бобби верхом на мисс Родео. Погналась за ним с газовым пистолетом, которым мы пугали крыс, и всадила заряд перца в его сексапильную задницу. Он озверел, отобрал у меня пистолет и как следует врезал мне рукояткой.

— Боже, — прошептал Дэн, еле сдерживая внутри тугую пружину гнева. По тому, каким обыденным тоном она рассказывала, такое случалось часто.

— А Трейс даже не проснулся, — грустно улыбаясь, закончила она. — Он был спокойный младенец.

Господи, подумал Дэн, она ведь сама была почти девчонкой, а ей приходилось растить ребенка и биться с мужем, который обращался с нею как с грязью. Его опять захлестнула нежданная, непрошеная волна жалости, но он не противился, а взял ее лицо в ладони и поцеловал шрам.

— Прости, — шепнул он.

За что, недоумевала Элизабет. За прошлое или за будущее, которого он ей не даст? Она отогнала эту мысль. Ее влюбленность в этого человека — всего лишь непредвиденное осложнение, и с ним она справится сама, в одиночку.

— Твоя очередь, — заявила она, решив действовать его методами.

Он отстранился с непроницаемым лицом.

— Какая моя очередь?

— Рассказывать, — пояснила Элизабет, размахивая рукой, как режиссер, побуждающий вялого героя к действию. — Не одной же мне выворачиваться наизнанку. Давай, Янсен, скажи что-нибудь.

— Например? — нахмурился он.

— Например, что у тебя произошло с миссис Янсен. Дэн повернул голову, взглянул на простирающийся далеко на восток луг. Его луг, и небольшое стадо коров хертфордской породы, вольготно пасущееся в медовом клевере и сочной траве, тоже его. Не любит он меняться ролями, и идея делиться собой в размерах, превышающих отведенные им самим для этих отношений, ему совершенно не близка.

— Не сложилось, — кратко ответил он, нарочно оставляя от истории один голый костяк. — Когда мне пришлось уйти из футбола, я решил вернуться сюда. А она осталась в Лос-Анджелесе и нашла другого. Он мог обеспечивать ей ту жизнь, к которой она привыкла.

Он опустил горькие подробности: предательство и отверженность, жуткое ощущение падения с заоблачных высот в глубины отчаяния, сознание того, что он жалок и смешон, и даже собственная жена бросила его. Этими чувствами он не делился ни с кем, никогда.

В его голосе было много злой иронии, но за нею Элизабет расслышала горечь и обиду, заметила, как шевельнулись желваки на скулах, как напряженно застыли плечи. Гордец, он привык владеть собой, что бы ни случилось, и вряд ли мог смириться с разладом в личной жизни легче, чем с карьерными неудачами, и еще меньше — с тем, что ему предпочли другого.

Что же это за женщина, если бросила мужа в тот момент, когда он больше всего нуждался в ней, когда был беззащитен и растерян? Вырвать бы ей волосы и вывалять в перьях. Интересно, любит ли он ее до сих пор? Этого вопроса Элизабет задавать не стала. Ей неприятна была сама мысль о том, что он может любить кого-то, кроме нее, а уж об этом и думать глупо.

— Пойдем в дом, — шепнула она.

Там было так тихо, будто дом затаил дыхание. Солнечный свет постепенно мерк, на мебели осела непотревоженная со вчерашнего вечера пыль. Элизабет повела Дэна наверх.