Империя Ч - Елена Крюкова

Она открыла рот и запела тоненько, жалобно Моцартову арию:

— Уронила, потеряла… где теперь… ее… найти!..

— Правильно, — кивнул он, левой рукой взъерошил бобрик стрижки, — где теперь ты найдешь свою жизнь. На небесах, дорогая. Пой, пой. Голосок твой я любил слушать. Ты всем здешним певичкам давала сто очков вперед. Если б я был твой импресарио, я бы сначала сделал бы на тебе немыслимые деньги, а потом убил тебя. Чтобы ты больше никому не досталась.

Вот. В этом все дело. Чтобы я никому не досталась. А кто этот кто-то?! Он же ничего не знает о моей жизни. Я для него уличная девка, удачно и вовремя изловленная им для его делишек, вероломно убежавшая от него. Почему у него так горят глаза? Отчего он так вперился в меня?!.. Отчего у него так дрожит рот… под усами?..

Больше никому…

— Эй, Башкиров, — хрипло проговорила она и оперлась рукой о подушку, грациозно, по-кошачьи, изогнув голую, в вырезе рубашки, спину. Он не отрывал взгляда от голой спины, от вьющихся прядей волос на скулах, от ее подведенных глаз — краску на ночь забыла смыть, — от рюмки с недопитым коньяком на столике. — Давай поговорим. Ты знаешь, кто я?

Он сделал к ней еще шаг. Свободной рукой вытащил из кармана сигарету, всунул в зубы, вынул и зажигалку, щелкнул, закурил. Запахло опием.

— Не знаю. И не хочу знать. Для всех других ты кафешантанная певица и богатая шлюха.

— Ты куришь опий?

— У тебя чуткий нюх.

— Дай покурить.

Она протянула руку. Не опуская револьвера, он сделал затяжку и протянул ей сигарету.

— Последняя просьба казненного должна быть удовлетворена, — издевательски выцедил он, наблюдая, как она затягивается. — Последняя просьба — дело чести.

Она вынула сигарету изо рта, отставила руку в сторону, дым вился и обволакивал ее, подушку, утварь на столике, рюмки, жемчужные бусы, рассыпанно, лениво лежащие на полировке.

— Ха-ха, — сказала она раздельно. — Я же говорю, что ты не знаешь меня. Рассказать тебе обо мне?

— У тебя не выйдет заговорить мне зубы. — Еще шаг к ней. Маленькая черная дырка дула по-прежнему мертво глядит ей в лицо. — Кури, кури. Опий успокаивает. Он получше коньяка будет. Душа твоя отлетит с миром. Наслажденье человека — опьяняться чем-либо: водкой… куревом…

— Любовью.

Она увидела, как теперь пришел его черед вздрогнуть.

Он, продолжая наставлять на нее револьвер, опустился на кровать рядом с ней. Теперь оружье было совсем близко, и она могла рассмотреть черную гладкую сталь, все винтики и заклепки, все надписи и узоры, нанесенные на маленький черный сгусток металла. Такая жалкая игрушка, кусок железа, дулька пули внутри. Смерть. Ее смерть. Неужели она вот такая?! Нет. Так на роду не написано.

А как написано у тебя на роду?! Кто напишет письмена твоей судьбы?!

Башкиров прищурился. Оглядел ее всю, сидящую на кровати с сигаретой в пальцах, поджавшую под себя ноги под одеялом, в сильно открывающей плечи, грудь и спину ночной рубахе, с вспотевшим лбом, с горящими черными глазами, с губами, испачканными коньяком.

— Какое удовольствие рассматривать тебя под дулом револьвера, ты даже не представляешь, — проговорил он раздельно, показывая зубы, — это посильней будет, чем если б я ласкал тебя сейчас здесь, в этой постели. Повернись ко мне в профиль. Тебя должны писать художники. Почему я не вижу здесь твоих портретов? Я убью тебя и на память с собой один прихвачу.

— Портреты в гостиной, Башкиров, — тихо сказала она и снова затянулась — глубоко, жадно, раздув ноздри, расширив ребра. Знакомый с пребыванья у Кудами сладковато-горький запах опия бередил душу, замутнял напряженное сознанье. Обрывки мыслей продолжали крутиться, дергаться. Лоскутья рвались, сшивались, разрывались снова. Я уже говорю с ним! Он говорит со мной! Это успех. Беседуй с ним дальше. Заболтай его. Он сидит на краю твоей кровати. Можешь протянуть руку. Коснуться его. Слегка приобнять его. А револьвер?! Дуло окажется у твоей шеи. Холодная сталь. И ты не отведешь ее рукой. Попробуй! У тебя нет выбора!

Любовь. Он вздрогнул, когда я сказала — любовь. Говори о любви дальше. Говори о любви. Всегда говори только о любви.

— Башкиров, — сказала она совсем тихо, придвинулась к нему на постели и коснулась рукой его руки, той, что цепко держала револьвер. — А у тебя… в жизни… была любовь? Любил ли ты женщину, Башкиров? Или ты только ненавидел? Убивал?.. Только… мстил?.. скажи…

В его глазах появился ледяной синий блеск. Ей показалось — она напоролась грудью на айсберг.

— Запрещенных вопросов не задавать! — Его резкий внезапный крик оглушил ее, заставил согнуться, спрятать лицо в ладони. — Спрашиваешь! О любви меня, бандита, спрашивает прожженная шлюха!

Она прямо, не мигая, широко раскрытыми глазами, посветлевшими от напряженья, от усилья заставить слушать себя — карие радужки позолотели, высветились изнутри солнечной искрой — смотрела ему в лицо. Ее рука, положенная ему на руку, не дрожала. Мелко затряслась другая рука — лежащая со спокойствием ленивого изящества на альковном роскошном одеяле.

В рюмке отсвечивала медовым топазом капля коньяка.

Спрашивай его. Спрашивай. Не затягивай молчанья.

— Ты человек, Башкиров. Ты мужик. И я не бесчувственная. — Тень улыбки тронула ее побледневшие губы. — Я кое-что понимаю. Поняла… еще в тот раз, когда ты пришел ко мне… набросился на меня. Но ты… не зверь. — Она резко вдохнула и выдохнула. — Ты… любишь меня?..

Дуло черно глядело на нее острым пустым зрачком.

Она глядела в глаза Башкирову.

Солжет?! Насмеется?!

— Ты… спрашиваешь так прямо, — его голос внезапно упал до шепота, до хрипа. — Ты ждешь от меня признанья. Все женщины жестокие. Им сладко глядеть, как мужчина страдает. Я не страдалец. Ты не увидишь перед собой хлюпика. Ты не разжалобишь…

— Я и не собираюсь! — Она вскочила на кровати, выпрямилась во весь рост, глядела на него сверху вниз. Он приподнял револьвер, ни на миг не выпуская ее из поля зренья черного дула. — Стреляй, Башкиров! Ты все равно трус, хоть ты и бандит. Ты не выстрелишь!

— И эту хитрость я тоже разгадал. — Из-под бобрика его волос поползли мелкие струйки пота. Свободной рукой он взял рюмку со столика, допил коньяк. — Тебе не удастся умереть так быстро. Сперва я потешусь твоим страхом. Я заставлю тебя… бояться. Ты будешь просить у меня милости. Ползти ко мне на пузе. Клянусь, это лучше…

Он не договорил. Она дернулась, сделала незаметный выпад, ударила его в руку ногой. Револьвер вылетел из его кулака катапультой, полетел в угол, попал в старую китайскую вазу, расписанную пионами и хризантемами. Осколки посыпались в разные стороны, на пол, брызнули в распахнутое окно. Эпоха Тан, много сотен лет назад. Великий поэт держал ее в руках. Прекрасные женщины плакали, ставя в нее цветы, подаренные знатными возлюбленными. Она заплатила за нее сотни тысяч юаней. А теперь она разбила ее.