Венчание со страхом - Татьяна Степанова

«Много ты понимаешь: способна — не способна, — злился на себя Никита. — Не ушами надо было хлопать, с зоосадом забавляться, а…» Но что надо было "а", он так и не мог четко сформулировать…

Наконец он поднялся, отряхнул от травинок брюки и сел за руль. Он был рад, что встретится с лаборантом в отсутствие Ольгина. Он предпочел бы, чтобы эта беседа вообще прошла где-нибудь вне базы. Но так как это полностью отпадало, отсутствие энергичного начальника лаборатории, несомненно имевшего на Суворова влияние, его вполне устраивало.

Искать лаборанта не пришлось — он сам открыл ворота.

— Поздравляю вас, — очки его блеснули. — Так быстро найти нашу пропажу! Вчера змей доставили. Все целы. Венедикт Васильевич в серпентарии. Проводить вас?

— А я, собственно, не к нему. Вернее, загляну, но попозже, — Никита запер машину. — Я к вам, Женя.

— Ко мне?

— Мы могли бы побеседовать? Вы не заняты?

— Нет. А о чем?

— Разве у нас не найдется темы? — улыбнулся Колосов. — Не верю.

Они подошли к кустам сирени («Те самые наверняка», — подумал Никита) и присели на лавочку.

— Так вы со следующего семестра на кафедре преподавать намерены? Значит, уходите отсюда?

— Нуда, если место будет… Еще точно не известно, — лаборант покраснел.

Цвет лица его менялся мгновенно, как это и бывает у тонкокожих анемичных блондинов. В облике его Колосов не заметил ничего «этакого», вот только… запашок. От Суворова несло чем-то кислым, словно карманы его белого халата были набиты квашеной капустой.

— Не устаете вы сюда каждый день из Москвы мотаться?

— Да нет. Я рано встаю.

— Я тоже рано. У меня трамвайное депо под окнами. Я у Птичьего рынка живу, — соврал Никита.

— А я в Коломенском.

— Ну, это по дороге. Один живете? Или — мама, папа?

— Сестра. — Суворов снял очки и протер их полой. Без них глаза его были совершенно невыразительны.

— А я сирота. Таким, как мы, Женя, жениться надо. Мне вот все, кого ни спросишь, твердят про это.

— Это сложно.

— Почему сложно? Найти хорошую женщину, предложить, так сказать, руку и сердце, — Колосов томно вздохнул. — Не все на работе-то мыкаться? Иной раз думаешь: а гори оно все синим пламенем! У вас тут вот тоже скучища смертная, — он зевнул. — Лес, обезьяны. Разве это место для молодого здорового парня? С женщинами тут у вас не особо… Туговато, а?

Лаборант опустил голову.

— Я тут по «ящику» видел, Мисс Мира выбирали, — разглагольствовал Никита. — Ну, есть на что поглядеть. Телки прямо загляденье. Как эта… Венера, что ли?

— Женщина полностью не раскроется, пока не родит.

— Что?

— Пока не станет матерью, не произведет на свет ребенка, — лаборант придвинулся ближе, и Колосов снова уловил этот кислый запах — теперь словно уксусом потянуло из бутылки. — Вы заметили, какие они сейчас?

— Кто?

— Женщины. Все сплошь — феминистки! Мужеподобные, жилистые, энергичные. А как они смотрят? Как разговаривают!

— Как?

— Феминистски — вот как! Как солдаты — отрывисто, насмешливо.

— Ну, Евгений, вы в армии не служили. Солдаты, братец вы мой, разве так…

— Так, так, — лаборант закивал, и глаза его тускло блеснули. — Не спорьте. Я знаю. Знаю. И потом — они совсем не хотят рожать! Представляете? Совсем. Никто, ни одна из этих длинных, тощих мужланок. Они думают — это все так, неважно. Они не желают исполнять свой прямой долг. Предназначение свое.

— Ну, не все же.

— Все. Я знаю. Все они. Дай им волю — так все. Это же труд, боль. Так и называется: родовые муки. — Он провел по губам кончиком языка, словно смакуя слова. — Муки, понимаете? У нас в институте обезьяна рожала — я присутствовал. Это такое зрелище! Катарсис! Полное очищение через страдание, боль. А потом — покой, абсолютный, тишайший. Блистательная нирвана. Представляете?

Колосов кивнул. Он внимательно наблюдал за лаборантом.

— Это какая обезьяна? Флора? — спросил он после паузы.

— Нет, нет. Флора — чудовище, она аномальна. Это совсем не то. Знаете, роды у антропоидов проходят почти так же, как у нас… у них.

— У кого?

— У женщин! И ребенок так же появляется.

— Зверенок.

— Ну да. И воды так же отходят и послед… Нам вот говорят о «свете в конце тоннеля», слышали, наверное?

Никита снова кивнул.

— И ассоциируют всегда со смертью. Но это не так. Я знаю. — Суворов крепко стиснул спинку лавочки. — Это же так ясно: тут совершенно иная ассоциация должна быть.

— Какая же, если не секрет?

— Наше рождение! Вот какая. Таким образом мы его вспоминаем: тоннель, понимаете? Длинный, душный, и мы делаем усилие, чтобы выбраться из него. А вокруг — тьма, кромешная, древняя. Мы стремимся вырваться из нее, мы очень этого хотим, очень… А потом… наша мать раздвигает ноги вот так, — он вдруг выбросил вперед руку, точно в фашистском приветствии, растопырив пальцы. — И — свет! Свет, бьющий нам прямо в глаза. Мы делаем вдох, и свет становится частью нас самих. Мы приходим в мир.

На бледном лице Суворова выступили капельки пота. Он смотрел мимо Никиты, словно не видя его, и говорил, говорил:

— Рождение — это таинство, мать — это тайна. Великая тайна природы. И чем чаще происходит это таинство: зачатие, созревание, рождение, тем… прекраснее и царственнее женщина. У Клеопатры знаете сколько было детей? Четырнадцать. У Гекубы — более тридцати. У моей прабабки было тринадцать человек детей! Вот это были женщины! Да что тринадцать. Пусть одно рождение, один ребенок, но это сразу преображает, украшает ее, делает таинственным недосягаемым существом, к которому хочется прикоснуться, которое хочется понять. — Он умолк и часто дышал, словно пробежал марафон.

— Вы правы, — согласился Никита. — Совершенно. Во всем. Они действительно должны рожать и не все этого хотят. Вот у Зои Петровны ведь нет детей?

— Нет! И она даже слышать об этом не хочет, сколько я ей ни говорил.

— А у Калязиной осталась дочь, кажется?

— Да, да! У Серафимы Петровны был ребенок. Она прошла через это, она рожала. Я часто спрашивал ее об этом.

— О чем?

— Ну, что она ощущала, что чувствовала, когда была беременной, когда носила новую жизнь. Мне так хотелось знать!

— А испытать вам этого не хотелось? — серьезно спросил Никита.

— Это невозможно… Вернее, возможно, но противоестественно. Гадко. Я… я не хочу об этом говорить, не надо. — Лаборант отвернулся. Пальцы его беспокойно ощупывали халат, сжимались, разжимались. — Нет-нет, надо родиться женщиной-матерью. Никакие операции тут не помогут. Дар материнства нельзя воровать у природы.