Трали-вали - Владислав Вишневский

Не известно, как уж там за генералиссимуса Суворова, но за собой Мальцев не мог припомнить такого изречения, может в другом варианте когда, в другой аранжировке, но порой ему было очень не ловко присутствовать при такой «разгонной» сцене, хотя в тайне он очень сильно гордился мальчишкой – не то слово вылетело, его тут же загнали обратно… Уконтропупили… Правильное дело, нормальное. Устами младенца, – сами понимаете что. Получалось, следите за языком, товарищи военные.

И в этом присутствие воспитанников имело большой положительный эффект и в оркестре, и в полку, убойный.

– Дядь Лёнь, а можно ваш кларнет посмотреть?

– Конечно, можно, на, – с готовностью отозвался старший сержант Фокин, протягивая Никите Бодрову свой инструмент. – Только осторожно, трость не повреди.

– Я знаю. Я только клавиши посмотреть.

– Это не клавиши, это клапана, – тут же ревниво поправил «нарисовавшийся» Генка, скептически наблюдая за неумелыми пальцами друга. – Не туда ставишь. – Заметил он. – Пальцы не туда… Нет, не так… Смотри, как надо… Этот сюда, этот…

– Да я знаю, я просто… – отмахнулся Никита.

– Это не просто… Это не тромбон тебе, это инструмент! – сурово заметил Генка, как обругал.

В обычной жизни, не армейской, Генка всегда уступал Никите, как старшему, как другу, как товарищу, но что касалось музыки, Генка верх брал. Серьёзен был, безжалостно суров и к другу, и вообще, если кто-т о небрежно, пусть даже случайно, не тактично отзывался о его наставнике, не говоря уж о флейте или кларнете. Нещадно строг был. Видел проблему без полутонов. Потому что флейта – кто не знает – первый инструмент в оркестре. «Это ещё когда с начала XIX века всем известно», говорил Генка, крутя своей лобастой головой. «Это когда это, когда это?» – притворно удивляясь, переспрашивали музыканты. «Да вы не помните. Это очень давно было, дядь Лёня сказал. Он знает. Когда никого из вас тогда не было, и меня даже с Никитой, да!», говорил он, защищая свой инструмент. «Ух, ты! Тогда извини! Теперь понятно!» Музыканты слушали Генкину отповедь внимательно, серьёзно, поддакивали, кивали головами, да, именно так – флейта и барабаны… «Флейта всё равно первее», стоял на своём Генка. Никак он не хотел считаться с первенством шаманских, африканских и прочих других барабанов.

Так выходило, что в музыке у него всё получалось – музыканты это заметили, оценили – слёту, мгновенно, и правильно. И нотную грамоту запоминал легко, и губы правильно ставил, и пальцы… Читать практически не умел, писать естественно тоже, но нотные значки различал быстро, правильно считывал их, и на флейте уже что-то изображал, к удовольствию естественно в первую очередь наставника. Фокин, стесняясь своих педагогических достижений, скромно улыбаясь отмахивался: «Ну мальчишка же, понятное дело. Я-то причём?».

Но и у Никиты успехи были. Заметные успехи. И звук уже был не только ровнее, но и полнее, сочнее сказать, увереннее. Уже и стаккато получалось, не говоря про лигу или глиссу… И гамма «пелась», и простенький этюд… Все тромбоновые позиции рука твёрдо находила – сразу и точно…

– Дядь Лёня, а можно с вами серьёзно поговорить? – незаметно локтём толкая не на тот лад настроенного серьёзного Генку, спросил Никита.

– Со мной? – вскинув брови, переспросил Фокин, распрямляя спину, засиделся.

– Ага. Дело есть, – ответил Никита.

– Серьёзное, дядь Лёнь! – наклоняясь к наставнику, прошептал Генка. Он только теперь понял, точнее вспомнил, зачем Никита к ним подошёл. Не только ради кларнета, это понятно, по делу подошёл, как договаривались. Дирижёр Фомичёв второй перерыв объявил, можно было по коридору побегать, или с кем-нибудь побороться, но дело есть дело. Оно важнее. Тем более, что в оркестровом классе они остались одни.

– Ну, конечно, можно, – ответил старший сержант. – Что такое?

– Понимаете, дядь Лёнь, нам нужно одному человеку секретно позвонить, чтобы никто не знал…

– То есть? – настораживаясь, опять удивился дядь Лёня. Ему казалось, он уже начал было привыкать к неожиданным, непредсказуемым для себя детским вопросам, вернее к самой их постановке. За последнее время его воспитанник, Гена, часто ставил наставника в тупик, тренировал так. Как бабочку пришпиливал для своего гербария, встряхивал психику наставника. Фокин полагал – уже всё, готов к общению с детством, оказывается не до конца. В этом, если откровенно, ему и одного Геночки хватало, а сегодня их двое.

Фокин насторожился, застегнулся можно сказать на все пуговицы, ухо навострил, чтобы удержаться на высоте положения, спросил, чтобы перевести стрелки. – А что Мальцев, дядь Гена?

– Дядь Гена в туалет пошёл, видите, нету, – развёл руками Никита. – А нам сейчас надо…

– Не просто человеку, дядь Леня, женщине… – Генка сильно усугубил просьбу, чем ещё больше озадачил наставника.

– Ух ты! Это какой же женщине? – где-то в конце второй октавы от удивления пропел Фокин, и поперхнулся.

– Его матери! – Никита глазами указал на Генку.

Генка смотрел светло и чисто.

– Не понял! Вы это серьёзно, ребята, правда? – наставник полностью потерял бдительность, как с турника в перевороте сорвался, ошарашен был заявлением, не знал, как на это реагировать.

– Надо, дядь Лёнь, Генка хочет на неё посмотреть. Чтобы она его увидела…

– Не, я к ней насовсем не хочу… – успокаивая заступоренного наставника, замотал головой Генка, – в форме чтоб и… – Он хотел ещё сказать про свою флейту, но потом передумал, – с погонами.

– А, похвастать, значит! – по своему понял Фокин, пожал плечами. – Ф-фу! – выдохнул. – Теперь понятно. Я думаю можно. – Вновь вернулся в своё, казалось, прежнее «боевое» состояние наставника. – Так в чём дело, если не насовсем, кто не даёт?

– Надо чтобы вы ей сказали… – оглянувшись на двери, продолжил развивать «программу» постановочных задач Никита. – По вашему сотовому. Пока никого нет.

– Я? – совсем растерялся Фокин, но через секунду взял себя в руки. – А почему нет! – если все концы в его руках, подумал он, сам и разберусь. – А что сказать?

– Чтобы она в субботу пришла к 12 часам в Макдоналдс, что возле метро Маяковского.

– Угу… Так… А почему секретно?

– А мы не знаем, вдруг не придёт, а мы уже все обрадовались…

– А, ну да, такое возможно… Женщины, они, знаете… Всё порой забыть могут.

– Вот! Звоните… – торопил Никита. – Пока никого нет. Сейчас перерыв кончится.

– А номер?

– Вот, – Никита протянул прапорщику клочок бумаги.

Фокин развернул его. Там, крупными, неровными цифрами написан был номер телефона.

– А как её зовут, я не знаю? – спросил он, глядя на Генку. – Звать, величать…

– А просто Алла и всё, – опережая Генку, небрежно сообщил Никита.

– Алла? – словно смакуя имя на вкус, вопросительно повторил Фокин. Прислушался к себе… Вкус ему не очень-то понравился, он скривился. – Как у Мальцева.