Доклад Генпрокурору - Вячеслав Денисов

Определить, кто был изумлен сильнее, оказалось невозможно. Единственный вопрос, на который можно было ответить с уверенностью, это вопрос о том, кто быстрее пришел в себя.

Пащенко быстро дотянулся до телефона, стоящего на столе, и уверенно набрал номер. На Кряжина он не смотрел, но по скулам его бегали желваки и щеки оттенились легким румянцем.

– Иван Дмитриевич, – дрожа голосом, забормотал Харин, – вы совершаете огромную ошибку...

– Пустое, – отмахнулся Кряжин. – О стране подумайте.

– Вы поставили крест на своей биографии, – добавил начинающий соображать, что произошло, финансовый директор. Его лицо светилось ужасом, и он уже стал соображать, какие ответы ему давать на вопросы, которые прозвучат в ближайшие несколько часов.

Пащенко вызвал Пермякова и троих оперов из райотдела. По подсчетам будущих жильцов следственного изолятора, до приезда конвоя оставалось около двадцати минут, и это время они решили потратить с пользой для дела. Для их дела, а не для Кряжина.

– Иван Дмитриевич, вы хоть понимаете, на что себя обрекаете? – говорили они по очереди, сменяя друг друга каждый раз, когда у предыдущего ритора заканчивался воздух. – Вам все равно ничего не доказать, и единственное, чего вы в этой ситуации добьетесь, это позора для себя?

– Переживем, – ворчал Кряжин, морщась от дыма сигареты, зажатой в зубах. – В первый раз, что ли? Господа, все мобильные телефоны на стол, пожалуйста. Вы, Владимир Павлович, еще и диктофон, будьте добры.

Заметив, что Фелофьянов пытается заблокировать доступ к клавиатуре своего мобильника, Пащенко выхватил трубку из его рук.

– Сказали же: на стол! Не сказали же – выключить.

Кряжин снова стал ему нравиться, хоть прокурор и совершенно не понимал, что тот делает.

«Может, в цене не сошлись?» – скользнула неприятная мысль, но он тут же ее от себя отогнал.

В зале царил молчаливый переполох. Харин уже проклинал тот момент, когда «зарядил» себя цифровым диктофоном, который он сейчас готов был разбить о паркетный пол. После ускоренной прокрутки в голове записи разговора Владимир Павлович вспомнил несколько моментов, и у него снова заныло сердце, пересохли губы и похолодели ладони. Выходит, Кряжин все это время видел зажим микрофона в рукаве его пиджака? И, если он так смело наговаривал на себя компромат, значит, имеет план? Значит, он, Харин, в руках человека, который имеет какой-то план?! Боже... Оксана два раза проверяла шнур, и его два раза в рукаве не было видно... Этот же гад увидел... Ну, Кряжин, сука прокурорская!.. Будет тебе видеоролик рекламы японских презервативов!..

– Вадим Андреевич, – попросил Кряжин, развернувшись к Пащенко, – пусть люди заскочат на адрес главбуха завода, Жирова. И сразу в изолятор.

– Поздно, Кряжин, – злорадно вспыхнул Харин. – Пленка уже в Москве. Как только там станет известно о моем аресте, она будет направлена в Генеральную прокуратуру и на Охотный ряд!

– Срок за распространение продукции порнографического характера не боитесь схлопотать? В камере за такие дела по голове не погладят.

В зал зашли четверо, и Кряжин распорядился:

– В изолятор, по разным камерам, общение исключить. Поехали, Вадим Андреевич...

За их спинами раздавались сочный треск наручников, скрип стульев и крик Харина о том, что ему срочно необходима медицинская помощь. Ничего из этого Кряжин не слышал. На ходу выдернув из кармана телефон, чертыхнувшись, он по памяти быстро набрал номер.

– Виктор Кузьмич, это Кряжин, – на этот раз приветливый следователь оказался бестактен. Он не желал слушать ни приветственных речей, ни рассказывать о погоде в Тернове и своем здоровье. – Все потом, Виктор Кузьмич, потом! А сейчас немедленно задержи Смайлова и изолируй его от оружия и всех средств связи.

– Все-таки Смайлов? – глухо пробормотал начальник МУРа.

– Поторопись, Виктор Кузьмич...

Человек в серебристой «Тойоте-Камри» у входа в заводоуправление откровенно скучал. Все газеты, имеющиеся в салоне, были им прочитаны, все стекла протерты, и теперь оставалось лишь сетовать на то, что начальство так долго общается с прокурорским из Москвы. Первые три часа он сидел спокойно, потом стал выходить из машины для разминки все чаще, а к обеду встревожился. К крыльцу завода подкатила черная «Волга», белая «шестерка», и из них стали быстро высаживаться люди, по взглядам которых можно было со стопроцентной точностью определить их социальную принадлежность. Они были в пиджаках, но т а к выходить из машины, придерживая правыми руками левые подмышки, могут только менты.

Обратив внимание, что в машинах остались лишь водители, молодой человек в черном джинсовом костюме включил коробку-автомат и медленно заехал за угол здания. Встал так, чтобы было видно лишь крыльцо. Удовлетворенный тем, что его маневр не привлек внимания водителей «Волги» и «Жигулей», он стал ждать.

Прошло около десяти минут, и его худшие опасения подтвердились. Сначала с крыльца спустился московский гость с терновским прокурором. Они прошли мимо машин и остановились рядом с другой «Волгой», стоявшей на стоянке за крыльцом.

Следом появилась процессия, которая заставила человека в джинсах глухо, но яростно выругаться. Все трое – Фелофьянов, Харин и Зайкин – отсвечивали бледным цветом лиц, причем Владимир Павлович был бледнее других, и все трое вид имели весьма униженный и малообещающий. Сначала водитель «Тойоты» ничего не понял: его босс Харин и остальные директора передвигались в каких-то застенчивых позах – держали руки впереди и сжимали в кулаках пиджаки. Потом такое однообразие заставило «джинсового» понять простую вещь: менты надели на директорат «браслеты», а на наручники накинули пиджаки. Старый милицейский трюк, направленный на непривлечение внимания окружающих. Однако это срабатывает, когда арестованный один. А когда трое идут в рубашках, с пиджаками в руках...

Он не отрывал взгляда от Харина. Тот должен, должен был его увидеть. И увидел. Владимир Павлович нашел серебристую машину глазами, в ней – своего человека и резко стрельнул зрачками в сторону «Волги». Не в сторону той, в которую его усаживали, положив ладонь на затылок, а туда, где курили и о чем-то переговаривались терновский прокурор и приезжий из Москвы.

Парень понял и откинулся на спинку. Понятно, что прокурор Пащенко интересовать Владимира Павловича не может. Кряжин его волновал – так, кажется, называл его Харин...

В номере гостиницы, где Иван Дмитриевич собирался провести последние часы перед отъездом, веяло той чистотой, какая бывает в убранном помещении. Постель Кряжин утром заправил сам, но горничные в этой гостинице были, по всей видимости, привередливы. Одеяло было натянуто, подушка взбита и поставлена на попа. Так нарядней. В захолустном отеле так горничные не работают. На них администрации хоть зажалуйся – толку не будет ни на грош. Эту выгонишь, где другую возьмешь? Здесь же работу уважают и берегут. Пол вымыт, комната проветрена, кран в умывальнике блестит. И когда успевают?