Мозаика теней - Том Харпер

За те два месяца, что мы не виделись, он заметно возмужал и в то же время как будто высох. У него отросла бородка, правда пока совсем короткая, а голод сделал черты лица более определенными, превратив ребенка в мужчину. Но он очень исхудал по сравнению с тем, каким вышел из монастырской больницы. Тяжелая работа помогла ему укрепить мышцы рук и ног, но она также слегка ссутулила его спину. Оставалось понять, как она отразилась на его духе.

Похоже, он не знал, что сказать, но сейчас молчать было некогда.

— Собираешься убить меня, Фома? Или отдашь на растерзание этому демону Балдуину?

— Вы — враги моего народа, — сурово произнес он.

— Я твой друг. Если помнишь, не так давно я спас тебя от верной смерти.

— Ты связал меня как вора!

— Но потом отпустил.

Я заметил, что кончик меча слегка опустился, но лишь чуть-чуть.

— Вы — враги моего народа! — повторил Фома. — Вы хотите заморить нас голодом до смерти!

— Ты хочешь сделать моих дочерей сиротами только потому, что мы служим разным господам?

Упоминание о сиротстве разбередило его душу: он сразу как-то притих, и в устремленных на меня глазах промелькнуло что-то детское. Я хотел добавить что-нибудь еще, воззвать к памяти его родителей, но мне не хотелось поворачивать нож в этой ране. Он не мог забыть их, сказал я себе. Если эта потеря заставит его поколебаться, тогда все обойдется; если же нет, тогда я умру.

— Ладно, — прошептал он наконец. — Я сделаю это ради твоей дочери. И потому, что ты спас мне жизнь.

— Спаси тебя Господь.

С соседней улицы послышались громкие крики и стук копыт.

— Ты не поможешь мне добраться до бухты и найти какую-нибудь лодку?

Фома покачал головой.

— Лодок нет. Греки увели их все. Кроме того, наши люди будут искать тебя именно там. Тебе лучше уйти. Уйти к своему другу на холм.

Мною вновь стала овладевать паника, но тут я понял, кого он имеет в виду.

— Ты говоришь о торговце Доменико? Неужели он все еще здесь?

Фома пожал плечами.

— Я иногда его вижу. Он тебе поможет.

Как я мог забыть об этом? Я не видел Доменико с Рождества, а ведь он был куда ближе к варварам, нежели к ромеям. Фома был прав и в другом: стремясь полностью изолировать варваров от внешнего мира, император действительно распорядился увести с Галаты все лодки, и нас действительно скорее всего будут искать в нижней части города, рядом с доками и воротами.

— Ты отведешь нас туда?

Ничего не ответив, Фома повернулся ко мне спиной и побежал вверх по улице. Я последовал за ним вместе с Сигурдом, который до этого молча слушал наш разговор.

— Ты ему доверяешь? — спросил варяг шепотом, едва мы добежали до угла.

— Разве у нас есть другие варианты?

— Быть может, это тоже не вариант. Лучше бы мы прихлопнули его на месте и забрали меч.

— Чтобы выбраться из этой ловушки, одного меча будет маловато.

Я замолчал, потому что Фома, немного опередивший нас, не остановился на углу, а выбежал на середину перекрестка. Его появление вызвало взрыв неистовых воплей на языке франков. Повернувшись к соотечественникам, он что-то крикнул им в ответ, сопровождая свои слова уверенными взмахами рук. Я следил за ним в полном отчаянии. Неужели он нас предаст? Трудно было устоять на месте, не зная, что все это значит: нашу гибель или спасение. Стоявший рядом со мной Сигурд весь подобрался, готовый выпрыгнуть вперед и свалить Фому с ног. Я схватил его за руку и остановил: в данной ситуации мы были бессильны.

Фома повернулся и с безмятежным видом пошел в нашу сторону. Но едва скрывшись из виду тех, кто рыскал по главной улице, он отбросил всякое притворство и заторопился к нам.

— Я сказал им, что здесь никого нет, — коротко бросил он. — Они ушли.

— Ты отослал отсюда франков? Своих людей?

Прислушавшись, я понял, что это правда: голоса действительно стали удаляться. Дождавшись, пока они почти совсем смолкли, мы вслед за Фомой миновали опасный перекресток и стали пробираться узкими улочками к вершине холма. Фома уверенно вел нас, и чем дальше мы уходили от берега и от варваров, тем быстрее он двигался, стремительно преодолевая повороты и выискивая укрытия в случае грозящей опасности. В какой-то момент мне даже показалось, что он хочет завести нас в какую-нибудь глухомань и там бросить, но он всегда возвращался и показывал, куда идти.

И вдруг мы оказались на улице, вдоль которой шла выбеленная известью стена, и я увидел ворота, в которые уже входил как-то раз ненастным декабрьским днем. Указав рукой на стену, Фома произнес:

— Доменико.

Желая отблагодарить юношу, я взял его за руку, но Фома резко отстранился.

— Можешь пойти с нами, — предложил я ему. — После всего этого ты заслужил свободу. Теперь сможешь жить в городе и начать совершенно новую жизнь!

Не сказав ни слова в ответ, Фома молча зашагал обратно к своим соплеменникам.

Мы подошли к воротам и целую вечность упрашивали чересчур подозрительного привратника назвать хозяину дома наши имена. В конце концов он нехотя открыл нам ворота, и мы вошли в знакомый мне двор. Со времени моего первого визита к Доменико здесь мало что изменилось. Апельсиновые деревья, не прижившиеся на новом месте, растеряли большую часть листвы. Фасад так и остался незавершенным и неокрашенным, но я не заметил вокруг ни мастеровых, ни их инструментов. Наверное, хозяин не желал привлекать к своему дому излишнего внимания варваров. Сам Доменико, несмотря ни на что, оставался таким же упитанным и холеным. Только круги под глазами выдавали его внутреннее напряжение.

— Ты слишком вольно трактуешь законы гостеприимства, Деметрий, — упрекнул он меня, когда мы оказались в небольшой комнате, расположенной в глубине дома. — Я не привык принимать у себя преступников.

— И продолжай в том же духе. Законы империи действуют здесь и поныне.

Доменико нервно захихикал и отер пот с лица рукавом халата.

— Стало быть, законы империи допускают, чтобы франкский безумец публично казнил императорских воинов? И чтобы разнузданная толпа вершила мечом правосудие на улицах Галаты?

Я наклонился к нему и настойчиво спросил:

— Ты был на площади и видел, что там происходило?

— Я? Конечно нет. Но до меня дошли кое-какие слухи.

— Два военачальника варваров, герцог Готфрид и его брат Балдуин, о чем-то спорили. Ты не знаешь о чем?