Слезы Рублевки - Кирилл Казанцев

Секунду Виктор стоял столбом, глядя ей вслед. Что-то показалось… Он рванулся вниз. В конце концов, просто не успел разглядеть… Догнал знакомую незнакомку уже на перроне. Грубовато схватил за руку. Развернул к себе.

Девушка устало глянула на него, тяжело подняв веки.

— Господи, — смешался Виктор. — Я… Он помотал головой: — Я действительно тебя не узнал. Отвлекся, не успел разглядеть…

Незнакомка слабо улыбнулась:

— Уже неважно…

— Подожди, подожди, — торопясь, проговорил он. — Что-то… Я не делал вид… Просто… Вот уж не ожидал увидеть! Я знаю, что это ты, но…

Девушка молча наблюдала, не делая попыток уйти. Но помочь она тоже, как видно, не собиралась. В ее глазах все больше разливалась печаль.

Виктор лихорадочно рылся в мозгу, отыскивая вдруг пропавшие слова. Вспышками проносились какие-то имена, образы, лица…

Незнакомка все с той же тоскливой болью смотрела на него, прислонясь спиной к полированной мраморной стенке. А он что-то бормотал, уже не слыша сам себя, и все напряженнее всматривался в ее глаза. Печаль ее, казалось, стала проникать и в его душу. Словно фотография в старом проявителе, медленно, мучительно, тяжко в запутавшемся мозгу начало проступать почти забытое. Нет, не забытое! Убранное. В угол. В кладовку. В «темную комнату».

И образ начал всплывать… Настя. Тогда у нее были длинные волосы. Именно их отсутствие ныне сбило его с толку.

В памяти Виктора отчего-то отложилось, что ее волосы золотистого цвета. Длинные, очень длинные. Они поразили, когда он в первый раз раздел ее в своей комнате… Когда она их распустила — до этого он всегда видел их собранными на голове. Волосы упали ей почти до колен. Пошутил даже: «Зачем тебе одежда? Прищепки расстегнула — и все закрыла». Она смеялась и легонько стукала его ладошкой по губам, то ли изображая смущение, то ли на самом деле смущаясь.

Как они были счастливы! Вот только потом эта нелепая ссора в Серебряном Бору. Господи, теперь и причину не вспомнить! А это была уже весна, за ней — выпуск, уход в работу, новая жизнь, новые дела. И новые женщины…

Все промелькнуло в голове в одну секунду.

— Настя!

Какой-то мужичок с досадой толкнул Виктора, чтобы не загораживал дороги. Тот слепо глянул на него, не заметив.

— Настя…

* * *

Солнце, как желтый мячик. Небо. Шпиль высотки. Протыкает голубизну острой гранью звезды, но круглый обрамляющий венок мешает. И по-разгильдяйски растрепанные облака катаются по нему, как по колесу.

— Поехали в Серебряный Бор?

— Для чего?

— А знаешь, я потом пытался догнать тебя. Обежал все тропки. Как ты умудрилась так быстро уйти?

— Мне было плохо.

— А я обиделся, дурак.

Май, солнце, лужи на асфальте. Толкающееся стадо машин.

— Тогда тоже был май.

— Не вспоминай больше об этом.

Губы не хотят слушаться, расползаются в глупой улыбке.

— Давай не поедем туда.

— Почему?

— Не хочу. Там было плохо тогда.

— Мы встанем на том же месте и проклянем его.

— Поздно. Столько лет…

— Тогда я знаю, куда пойдем. Поехали в центр. Там есть один прекрасный кабачок. Отметим нашу встречу.

Старые, пузатые дома, облепленные гукающими голубями. Потный гаишник на перекрестке. Зарывшийся в зелени особняк, перерезанный западным дизайном вывески.

Ты улыбаешься, Настя? Мало! Ты будешь смеяться, ты забудешь о том, что отвела себе и ему только час. Ты будешь удивлена, каким он стал. И не удивлена: а каким он еще мог стать? Впрочем, это неважно, верно? Главное — что он веселый, легкий, интересный. Так хорошо рассказывает… С ним тепло и раскованно. А как он улыбается!.. Снова все тот же Витька! Все тот же игривый леопард — со стальными мышцами и спрятанными до времени когтями…

Но сейчас он не играет. У него точно сегодня радость. И он не может вместить ее в себя. Неужели это ты, Настя, — его нынешняя радость?

Волнуется хвост длинной очереди. Везде исчезли. Здесь, в Парке культуры, остались. В очереди можно о многом поговорить. О том, как работала в разных фирмах и организациях, как справлялась с жизненными трудностями, как делала карьеру… И ничего — о личном.

* * *

Он один был такой среди других студентов. Кто там, в Плешке? Умные мальчики больших родителей, маменькины сынки и папенькины протеже.

За Настей пытались ухаживать многие из них. И у многих подчас были весьма ценные родители. Выйти за них замуж — на всю жизнь подписать самой себе билет в светлое будущее. Но она буквально уперлась в Виктора!

И ведь не назовешь это глупой девчоночьей влюбленностью! Все она прекрасно видела — и грубоватость его излишнюю, и ухватки пролетарские, и замашки диктаторские. И уж конечно, откровенно снисходительное, потребительское отношение к женщинам.

А уж то, что с его поселковым детством и соответствующими родителями и связями весь путь по жизни Виктору придется прокладывать самостоятельно, это было ясно, как солнышко на безоблачном небе.

И все же она выбрала его. Сначала разумом. Потом — влюбленным сердцем. Разум был холоден. Поначалу. Именно он увидел в интересном старшекурснике надежную основу для будущего женского бытия. Именно он спланировал, как правильно вести себя, чтобы заинтересовать избранника. Но он же стал вскоре предателем, и отирался где-то позади, прячась в тень, едва только сердце начинало распоясываться при виде любимого.

Нет, поправила себя Анастасия, конечно, не совсем все так. Сердце-то сердцем… А вот тело… Тело становилось горячим, когда они оказывались рядом. Оно не хотело слушаться ни сердца, ни мозга. Оно хотело этого мужчину — и все! И не желало слушать резонов…

* * *

Не подумал ли он чего лишнего? Это уже не та девочка-студенточка, что была влюблена в него, как кошка. Она — зрелая и опытная женщина. Да, конечно, когда-то она сама его «вычислила» и выбрала. Она сама применила свои чары, чтобы обратить на себя его внимание.

Но что ж — тогда она ошиблась. И она — она не собирается теперь ошибаться снова. В конце концов, за Энтони, что уже подбирался к ней через рестораны и приглашения переводить на переговорах, — за Энтони она всегда может выйти замуж. Чуть-чуть преодолеть себя…

И когда Виктор, посадив ее в какое-то подобие карусели и сев рядом, уверенно положил ей руку на плечо, Анастасия немедленно освободилась, мягко отодвинувшись в сторону.

— Прошлого нет, дорогой. Я тебе и о жизни своей рассказывала, чтобы ты понял, — я и без тебя прекрасно существую.

Прошлое прошло. Но Вите тяжело противиться, когда он берется за тебя всерьез. Он… он охватывает. И он, негодяй, знает этот аттракцион. Знает, с какой стороны садиться. Через минуту, когда карусель разгонится, только уж очень упорное сопротивление победит центробежную силу.