«Третья сила» - Иван Дорба

Убедившись, что за ним не следят, Буйницкий двинулся в сторону улицы Кнеза Милоша, а еще через десяток минут страхующий его Граков подтвердил: «Опасности нет», — и они оба шмыгнули во двор, где жил Жора Черемисов.

Место первой встречи — Дубоки поток на окраине Белграда — в пору ненастья было непроезжим для машин, а в эту снежную зиму добираться до разбросанных по сторонам речки домиков можно было только по протоптанным в снегу дорожкам.

На другой день Павский проехал на своей машине до самого конца улицы Мали вук и остановился у крайнего дома за час до встречи. Потом, сообразив, что его черный «рено» снизу заметен, отогнал его назад и поставил впритык к кирпичной стене какой-то конюшни; захлопнув дверцу и нахлобучив на глаза шапку, из-под которой торчал его длинный нос, замаршировал, как журавль, в сторону Дубоки поток — никогда не замерзающей, узкой, но глубокой речушки, вытекавшей из-под горки. Постояв на берегу, он уверенно свернул направо, дошел до небольшого стога сена, уселся под ним, сунув перед собою в снег сломанную ветку. Вытянул ноги, обутые в высокие охотничьи сапоги, вытащил из-под бортов теплого пальто бинокль и принялся изучать домик со двором, где, как ему доложил Бабкин, назначена его встреча с руководством «Союза советских патриотов».

Прошел час. Ничто не свидетельствовало, что в доме напротив есть люди. Минул еще час. Павский продрог, мерзли руки, ноги, а тут еще поднялся лютый ветер… Поземка срывала с сугробов и наметов сыпучий снег, вздымала его вверх, закручивала вихрями и с бешеной быстротой мчала по долинке. Наконец кто-то показался на крыльце дома. Это была закутанная в платок женщина. Она поглядела на затянутое серыми тучами небо, сбежала с крыльца и пустилась бегом к стоявшему в глубине двора отхожему месту. Павский плюнул, поглядел на часы и окинул взглядом всю близлежащую долинку Дубоки поток. Кругом ни живой души. Даже собаки, не привыкшие к таким морозам, куда-то попрятались. Время приближалось к трем. «Что-то случилось? Неужели провал? Скорей всего отложили свидание. Терпение! Никуда они не уйдут». И Павский по привычке вытянул подбородок, отбросил в сторону ветку, поднялся и зашагал к своему «рено». Когда он подходил к машине, из ворот двора, где находилась конюшня, вышли двое. Они возникли неожиданно, словно его поджидали. «Оглянись, — подсказало ему "шестое чувство", — за спиной враги, берегись!» Но дворянская честь офицера Измайловского лейб-гвардии полка не позволяла показать трусость. До машины оставалось несколько шагов, когда он увидел сидящих в машине людей… Попытку сунуть руку во внутренний карман пальто за пистолетом остановили шедшие сзади.

— Спокойно, полковник! — приказал знакомый голос.

«Капитан Хованский? Он всегда был мне подозрителен! Как же я промахнулся?» — мелькнуло в мозгу в те секунды, когда его обезоруживали и вталкивали в машину, ловко завернув руки назад. Ему вспомнились Билеча, кадетский корпус, застолье у гостеприимного старого Гатуа, генерал Кучеров, Скачков, красавица Ирен и Людвиг Оскарович Берендс с его фальшивой улыбкой, шаркающими ногами и непрерывно кланяющийся. Еще ключ от сейфа… — все это промелькнуло молниеносно, монтажными кадрами и сгинуло, заслоненное липким страхом и предчувствием роковой, неизбежной смерти…

Его заставили спуститься с сиденья на пол, накрыли голову черной тряпкой и, приставив нож к затылку, предупредили, что пустят его в ход, если он хоть пикнет. Последнее, что он увидел, была спина Черемисова, который в немецкой шинели сидел за рулем. Машина постояла еще с полчаса и тронулась. Ехала долго. Павский догадывался, что его везут в сторону Смедерова. Сидеть, согнувшись в три погибели, ему, высокому, длинноногому, было больно, ног своих он уже не чувствовал, трудно было дышать. Наконец машина остановилась.

— Ну вот и прибыли! — отворяя дверцу и выходя, громко сказал Граков. — Николай, помоги полковнику увидеть божий свет. Здесь ему разрешается кричать.

Буйницкий снял с головы Павского тряпку, втащил его на сиденье и беззлобно, даже со снисхождением и грустью произнес:

— Посидите, отдышитесь, господин полковник…

К машине подошли какие-то люди в крестьянской одежде, с карабинами за плечами. Один из них, высокий, черноволосый, положил большую, тяжелую руку на плечо Буйницкого и поприветствовал:

— Здрав био, Никола! Како си? «Ымынынык»!

— О! Давненько тебя не видел, Любиша Стаменкович! «Ы» научился произносить, молодец! Никогда не забуду, как в кафане «Код Далматинца» на Ташмайдане вы с Зорицей спектакль с портфелем Вергуна проводили. Артисты!

— А как Зорица?

— Зорица сына Аркадию родила!

«Они не стесняются при мне обо всем разговаривать. Значит, это конец?» — холодея, подумал Павский.

Полузанесенная снегом хижина рыбака на сваях стояла неподалеку от замерзшего Дуная, ее высокая черепичная кровля прикрывала деревянную пристройку для хранения сетей. В довольно просторной комнате, обшитой досками, куда все вошли, на очаге горел огонь. Пахло ракией. Варили «шумадийский чай»[2].

За большим столом на скамейках и треногих табуретках уселись Хованский, Зимовнов, Черемисов, серб, которого Буйницкий назвал Любишей, и еще двое незнакомых, тоже, видимо, сербов. В стороне, в углу, опустив голову, съежился Бабкин. Павскому предложили сесть с ним рядом. У двери остались стоять Буйницкий и два серба.

— Товарищи! — поднимаясь, начал Хованский. — Нам предстоит выполнить долг патриотов, борцов с фашизмом, покарать предателей Родины, предателей страны, которая их приютила, предателей своих сотоварищей по эмиграции… Бывший полковник Павский, сотрудничая с фашистами…

— Я не бывший полковник! Не вам лишать меня чина, в который произвел меня государь император! Я не предатель! Это вы предали Россию! Вы отдали ее на откуп синедриону и на разграбление дикому хаму! Вы загубили Россию, разрушили и расхитили ее богатства, вы отняли у ее народа здравый разум, лишили веры в Бога! Вы… — Глаза Павского вылезли из орбит, нос побелел, на губах пузырилась пена. Он выкрикивал слова громче и громче, переходя на визг. — Именем Всевышнего Бога, именем нашей Святой Руси… — Павский поднялся во весь рост, поднял левую руку, которая коснулась деревянных стропил, сунул правую за пазуху, словно хватаясь за сердце, — проклинаю…

У Буйницкого, стоявшего возле двери в двух шагах от «скамьи подсудимых», слова полковника вызывали только жалость, он слышал подобное и только думал: «Истерик! Чего доброго, кондрашка стукнет, за сердце вон хватается!» Но рука полковника сжималась в кулак, и Буйницкий догадался, что у того за пазухой, наверное, спрятан другой пистолет, рукоятку которого он сжимает. «Мы ведь его толком не обыскали!» — И кинулся к нему.

В тот же миг Павский выхватил из-за пазухи руку с зажатым в ней браунингом и, направив его в сторону Хованского, крикнул:

— Умри же! — и выстрелил…

Полковник попадал в брошенную монету с двадцати шагов и не промахнулся бы сейчас, если бы на мгновение его не опередил Буйницкий, оттолкнув резко руку в сторону. И тут же подоспевшие на помощь стоявшие у двери сербы вырвали пистолет.