Призраки в горах - Тимур Свиридов

Очнулся сержант Бестужев от дикой боли, которая огневыми волнами накатывалась и расползалась по всей ноге. Он хрипло и тяжело вздохнул, выдавливая из себя томящийся звук, и, словно бы со стороны, услышал свой стон, захлебывающийся и протяжно глубокий. Он лежал с закрытыми глазами, веки, словно налитые свинцом, отяжелели и слиплись. Олег и не пытался их разнять, посмотреть на мир. Он лишь попытался пошевелиться. Но малейшее движение тут же удесятерило жгучую боль, и именно от нее, от охватывающей огнем боли, в его туманном сознании остро высветилась мысль: он – живой!..

Олег лежал, боясь пошевелиться. Всей кожей он ощущал, как липнут к телу спеленавшие его бинты, и смутно понимал, как серьезно и жестоко изранен. И вся боль, которая волнами накрывала его с ног до головы, конечно же, от этого. Олег подавил готовый сорваться с губ новый стон и тяжело вздохнул, вбирая в себя воздух. Но вместе с ним в ноздри ворвался тошнотно-приторный дух загустевшей крови, остро пахнущих лекарств и еще чего-то больничного. От этого спрессованного госпитального запаха он снова чуть было не лишился сознания. Его стала окутывать какая-то голубая дымка, делавшая тело невесомым, и он даже чувствовал, как будто бы куда-то летит с головокружительной скоростью. И в том полете он как бы уцепился за тоненькую нитку, она трепетала, грозила в любой момент предательски оборваться, но он не выпускал ее, а наоборот, потихоньку притягивал к себе. А чем больше тянул, тем она становилась крепче и прочнее, превращаясь в плотную веревку, похожую на ту, какой был связан с тем душманом, свалившимся в пропасть и тянувшим его за собой…

Олег с запоздалым, остро вспыхнувшим страхом вспомнил те жуткие мгновения, когда сползал к краю пропасти, отчаянно цепляясь за кусты, как наконец веревка спасительно оборвалась. И как потом, совсем недавно, пытался в окопе перевязать сам себя… Он почувствовал, что на лбу выступила испарина, бисеринка пота скользнула с виска вниз по щеке. Олег попробовал пошевелить одеревеневшим шершавым языком в пересохшем рту и с усилием выдохнул:

– Пить…

…Вторично Олег очнулся, ясно ощущая своим лицом прикосновение чьей-то мягкой нежной руки и прохладно-влажной марли. Потом почувствовал, как к его губам приставили гладкое стекло мензурки, как разняли запекшиеся сухие губы, и в рот тоненькой струйкой потекла пахучая жидкость, обжигая небо и гортань полынной горечью лекарства. Он насильно глотал ту горечь мелкими, судорожно торопливыми глотками. И когда отняли от губ мензурку, еще глотнул раза три-четыре впустую, потом облизал пересохшие губы.

С усилием приоткрыв веки, сержант на миг увидел маленькую женскую руку и у запястья голубую прожилку, а потом склонившуюся над ним незнакомую девушку. Лицо у нее было с густым загаром, довольно приятное, даже красивое, слегка курносое – чисто русское девичье лицо. На голове тюрбаном белая накидка, прикрывавшая копну густых золотисто-каштановых кудрей. И такая глубокая, ласковая доброта светилась в ее карих глазах, что Олегу стало легче на сердце, даже боль чуть-чуть отступила.

От светлой радости, что он – живой, что не оставлен своими товарищами, что его спасают хорошие медики, ему очень хотелось сейчас же выразить свою человеческую признательность. Но он ее высказать не мог, не находил в себе сил, чтобы отыскать нужные слова и произнести их этой, ставшей близкой ему, незнакомой девушке. У него только приятно и сладко защемило сердце, и он слабо раздвинул спекшиеся губы в улыбку. Чуть слышно выдохнул только одно слово:

– Спасибо…

Девушка в ответ что-то произнесла, он даже видел движение ее чуть выпуклых губ, кажется, что-то успокаивающее и ободряющее. Но Бестужев, как ни напрягался, слов ее уже не различал. Милый девичий голос пропадал, уходил, как вода в песок, удалялся от его сознания, пока окончательно не исчез. Олег снова, теряя спасительную нить, проваливался в пустоту. Ему почему-то становилось трудно дышать, он хватал открытым ртом воздух и чувствовал неприятный острый запах лекарств вместе со странным смолянистым ароматом…