Мистериозо - Арне Даль

Лена Лундберг посмотрела на него своими печальными зелеными глазами. Прошло некоторое время, прежде чем она смогла ответить.

— Он делал их на заказ в одной стокгольмской фирме. Кажется, она называется «Луки и стрелы». В Старом городе. Дротик должен быть длиной точно тридцать сантиметров, из которых половина — острие, а половина — оперение. Он много экспериментировал с центром тяжести, выбирая дротик, который подходит именно ему, и идеальной оказалась как раз такая форма острия. Хотя, конечно, она выглядит довольно странно.

— Он был членом какого-нибудь клуба? — спросил Чавес, взвешивая дротик в руке, чтобы определить, где у него центр тяжести.

— Да, он ходил в городской клуб Вэксшё. Именно там он провел весь вечер того самого дня, о котором вы говорили, дня, когда его избили. Он установил какой-то рекорд и, когда клуб закрылся, не захотел прерываться, вот и пошел в тот ресторан, чтобы продолжить тренировку. Вообще-то у него не было привычки ходить в рестораны.

— А вы играли с ним в дартс? — спросил Чавес и бросил дротик в мишень. Дротик не воткнулся, упал на пол и проделал в паркете дырку. — Простите, — извинился Хорхе, вытащил дротик и внимательно осмотрел маленькую ехидную дырочку.

Все это, казалось бы, не имело отношения к делу.

— Да, иногда мы играли, — ответила Лена Лундберг, не удостоив неловкого Чавеса даже взглядом. — Забавы ради. Хотя забавного в этом было мало. Он всегда давал мне некоторую фору, но потом обязательно обставлял меня. Он стремился выиграть. Ну, вы знаете, раунд начинается с 501 очка и затем идет к нулю. В конце нужно сделать «выход», так это называется, последним броском нужно попасть в удвоение соответствующего сектора, чтобы счет свелся ровно к нулю, ни больше ни меньше. Выход и круглый ноль — это главные правила игры в 501.

Пауль Йельм сидел, развалившись в кресле гостиничного номера, и пристально рассматривал третью фотографию. Это был самый свежий снимок Йорана Андерсона, сделанный всего за две недели до инцидента в банке. Он положил руку на плечо Лены Лундстрем и широко улыбается. Они стоят среди снегопада возле своего дома, а рядом с ними — маленький, вылепленный ими из снега фонарик со стеариновой свечкой внутри. У Йорана красные щеки, он выглядит здоровым и счастливым. Хотя в его ярко-голубых глазах прячется какая-то тень.

Йельм сразу узнал ее.

Тихая детская робость.

— А он не знал, что вы беременны? — спросил Йельм.

Лена Лундберг снова опустила глаза вниз и ответила:

— Я как раз собиралсь сказать ему. Но он был просто сам не свой после увольнения. Официальное уведомление пришло по почте из Стокголььма в простом коричневом конверте. И даже его непосредственный начальник Альберт Юзефсон ничего об этом не знал. Когда он открыл конверт, что-то умерло внутри него, я увидела это в его глазах. Может быть, именно тогда я поняла, что потеряла его.

— И у вас не было никаких контактов с ним с тех пор, как он исчез?

— Утром пятнадцатого февраля… — медленно проговорила Лена, как будто листая календарь. — Нет, никаких. Я не знаю, где он и что делает.

Внезапно Лена посмотрела прямо Йельму в глаза. Он отвел взгляд.

— А что он собственно натворил?

— Возможно, ничего, — ответил Йельм и почувствовал, что ему стало не по себе.

Хорхе Чавес поднялся с кровати, потянулся и собрал фотографии. Затем спросил раздумчиво:

— Может быть, стоит все-таки уведомить Хультина?

— Пускай посидят еще одну ночь у ловиседальцев, — сухо ответил Йельм. — Там им хотя бы ничего не угрожает.

— К тому же мы должны подождать, пока наш так называемый коллега сделает свой рисунок, — зевнула Черстин Хольм.

— Из-за него застопорилось все расследование, — сказал Хорхе Чавес и через секунду добавил: — Нет, слушайте, с меня на сегодня хватит. Ну и денек у нас был! Конечно, с некоторым горьким привкусом…

Он положил фотографии на прикроватный столик Йельма и вышел из номера, широко зевая.

Черстин осталась лежать, уставшая и невероятно… эротичная, так подумалось Йельму. Он все еще сомневался, что та ночь в гостинице была на самом деле.

— Ты разбираешься в астрологии? — неожиданно просил он.

— Ты спрашиваешь меня об этом потому, что я женщина? — так же неожиданно ответила она.

Он рассмеялся.

— Отчасти поэтому.

— Альтернативное мышление, — иронично заметила она, села на кровати и откинула со лба прядь черных волос. — Немного разбираюсь.

— Вчера… да, кажется, это было вчера, моя дочка сказала мне, что это мое… пятно на щеке похоже на астрологический символ Плутона. Что это означает?

— А мне не пришло это в голову, — сказала она, подойдя и дотронувшись до его щеки. — Наверное, твоя дочь права. Я-то думала, что оно напоминает знак бродяги.

— Ты в самом деле думала над тем, на что похоже мое пятно? — спросил он, прикрыв глаза.

— Плутон, — произнесла она и убрала руку, — может обозначать множество различных вещей. В том числе силу воли. Но также и наглость.

— Вот как?

— Погоди, это еще не все. Вот почему в ведении Плутона находится способность человека к полной трансформации. И к катарсису, окончательному очищению.

— Надо же, — отозвался Йельм, все еще не открывая глаза. — А это правда похоже на символ Плутона? Как ты думаешь?

Он снова почувствовал легкое прикосновение к щеке, но глаза так и не открыл.

— Я думаю, это похоже на то, что у тебя эрекция, — тихо ответила она.

— Извини, — сказал он, нисколько не чувствуя за собой вины. — Я имел в виду пятно.

— Твоя кожа покраснела, и оно исчезло.

Он открыл глаза. Она сидела на краю кровати и в полутьме комнаты смотрела на него своими темными глазами.

— Это единственный способ спрятать его, — сказал он и присел рядом с ней. — Я должен спросить тебя о Мальмё. Там и на самом деле кое-что произошло?

Она тихо рассмеялась.

— Мистификация и мужчина не сочетаются, — ответила она. — Тебе же невыносимо жить в неведении, правда?

— Но поверь, у меня в памяти все до сих пор затянуто туманной дымкой.

Она легла на кровать, подложив руки под голову.

— Я угадала твое желание, — сказала она. — Ведь ты спрашивал о галлийском любовнике Анны-Клары Хуммельстранд… Я предоположила, что ты воображал себе, как я мастурбирую, что тебе приятно видеть мастурбирующую женщину.

— Господи, — произнес Йельм. — В самое яблочко! Но как ты вошла в номер?

— Ты же сам прекрасно знаешь, что не запер дверь.

— Так значит, все это было исполнением моего желания? Но ты сама, лично ты не чувствовала себя некомфортно?