Варяги и ворюги - Юлий Дубов

— Я боюсь, — немотивированно заявила Жанна. — Меня трясет. И вообще, у меня уже две недели задержки. Меня тошнит.

Левон Ашотович яростно выдохнул воздух. К воцарившемуся в воздушном флоте бардаку он не то чтобы привык — это было решительно невозможно, — но притерпелся. Частично. То, что в Иркутске пьяная в лоскуты наземная служба даже не подошла к самолету, а на подлете к Мирному выяснилось, что шасси никак не желает занимать нужную позицию, из-за чего посадка произошла не совсем гладко, — это бывает. Скандальная десятипудовая тетка, упрятавшая в складках необъятного живота расстегнутый ремень безопасности, мотыльком выпорхнувшая из кресла при экстренном торможении и разворотившая в полете полсалона, — тоже случается, хотя и не так часто. Слава Богу, что обошлось сломанной рукой. Недельное ожидание заправки из-за нехватки керосина и неперечисления средств, кем-то в очередной раз украденных, — вещь вполне привычная, хотя иногда и порождающая горестное изумление перед лицом алчности человеческой. Хроническое отсутствие бортпитания — черт с ним, потерпят, не баре, хотя с таким контингентом пассажиров могут возникнуть трудности. Но стюардессу, вступающую в пререкания с командиром и периодически угрожающую ему внеплановой беременностью, терпеть было никак нельзя. И сделать с ней ничего нельзя. Совершенно безвыходная ситуация. Левон Ашотович закрыл глаза, досчитал до десяти, пошарил в кармане, вытащил теплый зеленоватый лимон и сказал:

— На-ка вот. Пожуй там у себя. И не психуй. Я минут через сколько-то выйду в салон. Посмотрю, что там.

Обычных пассажиров в этот раз было немного — человек десять, не сезон. Настоящий бум, когда самолеты будут брать штурмом, сидеть друг у друга на голове и на полу в проходе, начнется не раньше чем месяца через два-три. Так что обстановка была бы вполне курортная, если бы не два десятка пассажиров необычных. Конечно же, конвоируемых заключенных приходилось перевозить и раньше, на доследование или на пересмотр дела. Но в таком количестве — никогда. Уже одно это наводило на нехорошие мысли, так что Жанну вполне можно было понять. Не иначе, как все они члены одной банды, наверняка особо опасной, потому что в Кандыме сявок не держат. А ну как они сейчас перемигнутся и поставят конвойных на ножи, дело вовсе даже нехитрое, потому что непонятно, кто кого конвоирует, — ежели к каждому конвойному прикованы наручниками по два зэка, что им стоит его дружно придавить, а потом уже двинуть к кабине пилота с интересными требованиями.

В Афганистан Левону Ашотовичу совсем не хотелось.

Он, конечно же, не мог знать, что в Афганистане его пассажирам делать нечего. У них было серьезное дело в Иркутске.

Прогрессивная и совершенно естественная для любого цивилизованного общества идея Адриана насчет создания компании, акции которой будут обмениваться исключительно на колчаковские бумажки, была принята лично Кондратом, а затем и всей верхушкой зоны прямо-таки на «ура». Полковник Таранец срочно собрал весь контингент на плацу, куда вывезли завернутого в тулуп Кондрата. Тот шепотом произнес небольшую речь, которую Семен Огонек громогласно довел до сведения собравшихся, и затих, наблюдая за происходящим. А Адриан начал отвечать на вопросы аудитории.

Вопросы крутились вокруг одного и того же. Почем бумажки? Несколько десятков миллионов долларов. Понятно. Отдай нам, милый человек, эти несколько десятков миллионов, мы тебе вернем бумажки и — счастливого пути. Не отдам. А это еще почему? Не веришь нашему воровскому слову? Да как вам сказать. Все равно у меня таких денег нет. Чтобы они появились, бумажки надо все собрать в одном месте, отвезти в Штаты и уже там в банке получить деньги. Ишь ты какой! Умник! Давай-ка мы их сами продадим этому банку. А? Сами не продадите. Банк их не покупает. Он просто на них смотрит, потом уничтожает, потом выдает деньги. Для этого все бумаги надо собрать в одном месте. Без этого никак. А если вот так? И вот так тоже не получится. А вот так? И так не получится.

Когда все вдоволь наорались, вперед вышел лысый Коновалов.

— Понятно, короче, — сказал он солидным голосом. — Только не до конца. Мы, значит, бумажки собираем обратно. Ты нам взамен другие бумажки отдаешь. Как? Облигации?

— Акции.

— Один хрен. Потом ты едешь в Штаты, колчаковские бумажки на доллары менять. Так?

— Да. Так.

— А можно так, чтобы ты эти свои акции-облигации на доллары поменял, а наши бумажки до той поры у нас остались? Вернешься с бабками, мы тебе за милую душу их отдадим. А?

— Нет. Так нельзя.

Коновалов закручинился, и тут вперед вырвался неистовый вождь Софрон.

— Трудовой народ, многократно обманутый и ограбленный, — засипел он сорванным голосом, — никак не может согласиться с этой коварной и незаконной затеей наймитов капитализма и сионистских кругов реакционной общественности. Мы требуем восстановления социалистической законности. Защиты прав трудящихся! Возврата к ленинским нормам!

Он митинговал долго. Толпа обмякла.

— Заткнись, гражданин Софронов, — вклинился Огонек, выслушавший очередное указание. — Заткнись и замолкни. Если ты можешь что по делу сказать, говори, только быстро, а то никакой возможности тебя слушать больше нету. Давай предложи что-нибудь — и поехали дальше. Караул, между прочим, устал. — Он кивнул в сторону зябнущих конвойных.

— Требуем, — неожиданно прорезавшимся звонким голосом произнес Софрон и вытянул из кармана ватника грязный листок бумаги. — С учетом особенностей текущего момента и трагических событий, приведших к кровопролитию, за которыми последовал беззаконный передел и захват народного достояния, требуем. Первое. Принять к сведению предложение гражданина Америки Дица. Второе. Создать народное акционерное общество, имея в виду последующий сбор колчаковских купюр и их обмен на американские доллары США в духе гласности и социальной справедливости. Третье. Выразить недоверие реакционному и продажному руководству зоны и провести все мероприятия под контролем вольных властей с непременной юридической экспертизой и нотариальным удостоверением.

— Ага, — произнес Зяма, глядя в темно-серое небо. — Разбежались прямо вольные власти. Сейчас они сюда поедут, с юридической экспертизой.

Но совершенно неожиданно фантастическое предложение Софрона получило поддержку собравшихся. Просто так обменивать хоть и непонятные, но явно чего-то стоящие колчаковские деньги на вовсе уж неизвестно что, никто не хотел. По-видимому, Кондрат почувствовал настроение, потому что поманил Зяму рукой и что-то прошептал на ухо.

— Будем решать вопрос, — казенным голосом объявил Зяма. — Расходитесь.

На следующий день Адриан, запертый во избежание неприятностей в санчасти, случайно подслушал беседу Дениса и полковника Таранца.

— Не могу я, понимаешь, нет? — орал Таранец под окном лазарета. — Не могу объект оголить! Вы бы еще сто человек надумали вывозить! Совсем, что ли? Слетай один. Ну, Софрона захвати с собой, чтобы не вонял тут. И то — четверых в конвой давать, а у меня народу с гулькин хрен, скоро уже впору будет офицеров на вышки ставить. Опять же — это сколько вертушек надо вызывать, чтобы всю вашу гоп-компанию в Мирный вывезти? Это же чертова прорва!