Умножающий печаль - Георгий Вайнер

Я знал, что на Московской валютной бирже сейчас тревожная беготня — на электронных информационных стендах плясали опасные огоньки «медвежьего рынка», курсовые индексы медленно, но неуклонно ползли вниз. Я мог легко представить себе, как каждая новая вспышка падения сопровождается усиливающимся напряжением у брокеров — мелькают цифры на мониторах компьютеров, треск и звяканье мобильных телефонов, отчаяннее и быстрее жестикуляция людей, и нарастающий шелест взволнованно-испуганных голосов:

— Продаем!.. Продаем!.. Продаем!..

Я стоял у окна своего кабинета, рассеянно глядя на муравьиную беготню машин и людей где-то там, далеко внизу, а финансовый директор Палей докладывал обстановку на бирже:

— Темпы падения на рынке приблизительно совпадают с нашими расчетами. По моим представлениям, сегодня к концу биржевой сессии начнут обваливаться пакеты крупных держателей.

— Что тебе шепчут твои люди из Центрального банка? — спросил я, плотно усаживаясь в своем кресле.

— Сутки-двое они еще подержатся. Потом — резкий подскок ставки рефинансирования.

— На сколько?

— Минфин настаивает удвоить…

— Ого! — крякнул я. — Вениамин Яковлевич, я знаю, ученого учить — только портить. Поэтому ничего тебе не говорю, сам понимаешь — надо проскользнуть в эту щелочку. Опоздаешь — нам хвост отрубят.

— Александр Игнатьич, не тревожьтесь, все будет тип-топ! — Палей усмехнулся:

— Чай, не впервой замужем…

— Как наши немцы из «Вест-Дойче банка»?

— Безукоризненно! Другая школа, — вздохнул Палей. — В наши времена поэт революции сказал бы про них: компьютеры делать из этих людей! Для нас это очень перспективные партнеры, мы у них со временем многое можем позаимствовать…

— Да-а? — Я посмотрел на него с интересом, кивнул: — Наверное… Я подумаю об этом.

Он встал, а я пультом включил звук в телевизоре, где на экране мелькнула борода председателя Центробанка Дубинина. Телерепортер говорил:

— …Таким образом, руководство Центробанка и Минфина уверено, что падение цен на внутренние бумаги не является кризисным и вызвано мировыми финансовыми флуктуациями. Государство уверено в своей способности удержать на плаву рынок. Никаких реальных оснований предполагать, что напряженность на рынке ценных бумаг связана с махинациями какой-либо из финансовых групп, на сегодня не существует…

— Вот видите, Вениамин Яковлевич, никто вас пока и не подозревает в махинациях, — усмехнулся я.

— Я бы сказал — нас, — уточнил Палей. — Нас никто не подозревает в махинациях…

— А я бы все-таки сказал — вас! — Я уткнул ему палец в грудь. — Меня горазды подозревать всегда, но тыкать пальцами — кишка тонка. А вот вы, если допустите малейший сбой, станете тем самым единожды ошибшимся минером… Участь черного козла Азазела печальна и негуманна, но мир сошелся на том, что козла отпущения найти проще, чем справедливость…

Палей грустно засмеялся и спросил:

— И вы не встанете широкой грудью на защиту? Не дадите мне убежища за вашей необъятной спиной?

— Вениамин Яковлевич, вы знаете, как я отношусь к вам… — Я говорил медленно, глядя прямо в лицо побледневшему Палею, и переход с товарищеского «ты» на официальное «вы» явился зримым водоразделом в разговоре. — И степень моего доверия… Поэтому хочу быть честным… Мы играем в страшные игры — по масштабу, по их последствиям… И каждый должен понимать цену ошибки… Я просто не смогу вам помочь — мы затеяли игру на сотни миллионов. Чужих — обращаю ваше внимание… Сейчас такое время, что каждый русский человек, особенно если он при этом еврей и одновременно серьезный финансист, должен понимать, что за такие игры прощения не бывает. И старый завет не потерялся — Боливару не вынести двоих…

Палей механически крутил авторучку на полированной поверхности стола, потом задумчиво спросил:

— А вы не думаете, Александр Игнатьич, что, ставя меня в такие жесткие рамки, вы рискуете ослабить мою лояльность вам?

— Перестаньте, Вениамин Яковлевич! О чем вы говорите? Ваша лояльность — результат разумного взвешенного расчета, а не чувственной нежной привязанности. Наши отношения — это не вздохи на скамейке и не свиданья при луне…

— Безусловно, — согласно кивнул Палей. — Но лояльность компетентного работника — это рыночный товар. У него есть цена.

— Я исхожу из этого — никто не даст вам большую цену, чем я. Ибо ваша цена — это не только ваш астрономический заработок в моей компании. Это еще и моя привязанность к вам. Она так огромна, что я не мыслю нашу жизнь врозь…

После долгой паузы Палей переспросил:

— Если я вас правильно понял, мы можем расстаться, только если один из нас умрет?

— Теоретически говоря — это можно понимать и так.

— Угу, понял, — смотрел в полированный паркет Палей. — Мы будем едины, как Бойль и Мариотт, как Гей с Люссаком… И хранителем-депозитарием нашей нерасторжимости будет Алексей Кузьмич. Простой человек, знающий одну форму лояльности — присягу.

— Совершенно верно, Вениамин Яковлевич. Это надежно.

— Да. До тех пор, пока я в чем-то не проколюсь. Боливар не «мерседес», ему двоих действительно не вынести…

Я беззаботно-весело рассмеялся, товарищески хлопнул Палея по плечу:

— Поэтому просто забудьте про скачки на Боливаре, ненадежном слабом животном! Вам нужно плавно ездить на своем навороченном «мерседесе», сосредоточившись на том, чтобы у нас никогда никаких проколов не случалось. Мир не интересуют никакие объяснения, он, как бухгалтер-ревизор, смотрит только на итоговое сальдо…

Палей помолчал, собрался уже совсем уходить, но остановился, хмыкнул:

— Занятно… Я надеюсь, вас не оскорбит мое предположение. Мне кажется, что вы и еще несколько известных мне людей не являетесь продуктом естественной человеческой эволюции…

— Интересная мысль, уточните, пожалуйста! — поправил я дужку очков.

— Я не фантазер и не выдумщик-мечтатель — профессия не позволяет. Но иногда вы мне кажетесь пришельцем… Вы — плод инобытия. Вы не из живой кровоточащей ткани, вы весь из кремниевого камня. Вы — другой…

Да, мой друг Палей, ненавидящий меня сейчас острой, синей, пахнущей ацетоном ненавистью, ты правильно угадал. Я другой, но я не могу тебе рассказать о моей невнятной жизни Мидаса. Мои радости, мои страдания — это не из твоей серой пухлой жизни. Это мое инобытие.

— Может быть, Вениамин Яковлевич. Я не знаю. Я подумаю об этом…