Яд-шоколад - Татьяна Степанова

— Медитируете, Голощапов? — опять же с ходу по-свойски осведомилась Катя. — Недурненько устроились.

— Присоединяйтесь, прекрасная незнакомка, — пьяненький художник тату расцвел широкой улыбкой. — Так вас фашисты прислали? Все клубятся они там, в Пыжевском, пузыри-то еще пускают?

— Пускают пока, — Катя села в кресло и нагло положила свои стройные ноги, обутые в изящнейшие туфельки на шпильках, прямо на стол.

— Коньячку? — предложил Голощапов галантно.

— Нет. И вам пока хватит. Угадали вы, я по поводу фашистов с Пыжевского. Читать еще не разучились?

— А что?

Катя сунула ему под нос свое удостоверение. Голощапов вперился, потом воскликнул: «Ох, ё!!» и сразу же сел на диване прямо, то есть попытался.

— Вам ведь не нужны неприятности, — сказала Катя.

— Нет, конечно, я…

— Вы просто художник, мастер тату, такой, что один на всю Москву и просто супер, — Катя старалась произнести весь этот комплимент с довольно зловещей интонацией. — И неприятности вам на кой черт?

— Точно, на кой черт. А что собственно я…

— С группой «Туле» давно дела ведете?

— Нет, то есть да… татуировки… делал им, этим Рейнским романтикам, у них так принято. Это же просто тату… искусство и мода…

— Так давно?

— Несколько лет.

— Два года назад?

— Да, и раньше.

— Мы убийства расследуем серийные. Вот заинтересовались татуировками «Туле». Это ведь не готика даже, это новоизобретенные символы на основе гальдраставов, — выдала Катя (не зря, ой не зря слушала тогда консультацию профессора этнографии!) — Плоды творчества графиков из СС.

— Я это не пропагандирую, у нас и в прейскуранте цен нет, — Голощапов покачал головой. — Но клиенты иногда заказывают тату по своим эскизам. Эти из «Туле» всегда только по своим и весьма конкретно. Фотки показывают, рисунки, требуют, чтобы все было точно.

— Момзена Дмитрия вы расписывали?

— Димона? Я, — Голощапов внезапно протрезвел. — Только это… знаете, что мне будет, если он узнает, что я вот так с ментом откровенничаю?

— Не станете сотрудничать, салон закроем, а вас привлечем к уголовной ответственности за пропаганду нацистской символики, — сказала Катя. — И это не угроза, это реальность. Вы не слишком окосели, чтобы это осознать?

— Не слишком окосел, — толстяк протрезвел совсем. — Слушайте, я просто художник, наношу любой орнамент на тело клиента, который мне заказывают.

— Любой да, но не нацистские символы, — Катя выложила на стол фотографии, распечатанные с компьютера. — Ваша работа?

— Да, моя.

— Вот этот знак Вольфсангель, — Катя указала на снимок татуировки Дмитрия Момзена: линия с обломанными загнутыми концами с разделительной полосой посередине.

— Волчий капкан? Это он мне велел сделать. По его рисунку и другую татуировку тоже.

— Когда?

— Когда? Первую татуировку мы с ним делали давно, — Голощапов вспоминал. — Года три назад, кажется, или два. И капкан тоже давно, но позже. Кажется, ту зимой, а вот эту весной.

— В мае, два года назад?

— Нет, пораньше, в марте, наверное. Потом они ко мне табуном поперли, эти из «Туле». Много стало народа приходить по рекомендации Момзена. Всю весну. Потом вдруг летом как отрезало, и почти года полтора все было тихо. Никто от них не являлся. А сейчас опять приходить начали.

Катя прикинула — приходили весной, с марта. Потом в конце мая арестовали Родиона Шадрина, и группа «Туле» распалась, они затаились больше чем на полтора года. А теперь все началось снова…

— А этот Вольфсангель? — Катя указала на снимок татуировки Олега Шашкина. — Это когда вы делали? Кому?

— А, это пузанчику, адъютантику Димона… помню, молодой, сытенький такой. Сказочно богат. Олежек его звать, по кличке Жирдяй, — Голощапов усмехнулся. — Не подумайте только, что я сплетничаю, но я прежде считал, что он к Димону неровно дышит. Ну живут-то они вместе. Только все там оказалось совсем не так. Да, и ему я Вольфсангель делал тоже, у них, Рейнских романтиков, у многих такой знак, любят они его рисовать.

— И когда вы сделали Шашкину это тату?

— Тогда же весной, в марте. Они вместе приходили. Он за ним ведь как нитка за иголкой всюду таскается. А сам пол-Москвы купить может на деньги покойного фатера. Но Димон полностью его себе подчинил. Он это просто обожает, искать богатеньких пай-мальчиков, в основном студентиков, смысла жизни алчущих, и становиться этаким гуру для них. На полном, так сказать, пансионе. Вы только не подумайте, что я сплетничаю.

— Нет, нет, что вы, вы очень помогаете следствию, вы же художник, умный человек, — закивала Катя. — И салончик ваш прелесть что такое, жаль было бы терять. Так, значит, у них у многих такие татуировки в «Туле»?

— Да, и все через меня проходили, — Голощапов уже хвалился.

— А вот этот знак. Это не волчий капкан, — Катя как карту из колоды вытащила снимок татуировки Родиона Шадрина. — Не помните, кому из «Туле» вы его сделали?

— Что-то не припомню.

— А вы вспомните.

— Ах, да, это типа руны Онфер. Это не Димону я делал, он не приходил ко мне с этим знаком.

— А кто к вам приходил?

— Неадекват ихний.

— Неадекват?

— Ну, псих у них ошивался, юродивый, навроде шута у них в «Туле» был. Парень ненормальный. Как бишь его звали-то… Родиоша Блаженный. Кстати, первоклассный барабанщик. Но, кроме барабана, ему все остальное по барабану было. Такой не от мира сего — то ли даун, то ли аутист с рождения. Я его впервые на их концерте в клубе увидел. Ну, там-то он бог ударных. А потом как расслабуха после концерта началась, когда выпивать стали — дурак-дураком. Одно слово, юродивый! То-то я еще удивился, когда он вдруг сам ко мне приперся. И даже объяснил, чего он хочет.

— Когда он к вам приходил? Тоже в марте?

— Нет, позже дело было. А когда… я даже число вам скажу! В мой день рождения, двадцать второго мая. Я работал только до двенадцати, потом планы у меня имелись. А этот оболтус приперся с рисунком — скомканной такой бумажкой, в кулаке зажатой. Бубнить что-то начал, деньги совать. Я его хотел отшить — мол, в другой день, не сегодня. Но он так бубнил, смотрел так умоляюще. Юродивый… жалко… Отнял Бог половину мозгов, немножко только оставил для растопки. Там и рисунок простой, на двадцать минут работы. Я сделал ему. Хотел, как обычно, вот тут, — Голщапов показал на плечо, — но он просил вот здесь, на боку у подмышки. А там болевой порог иной. Не самые приятные ощущения при татуаже. Но он вытерпел, не вскрикнул ни разу. Мне показалось, даже он это специально.

— Что специально?

— Боли хотел, мозгов-то нет, одни ощущения.