Аркан для букмекера - Александр Савельев

Синебродов слышал об этом деле. Рэкет, подпольное казино, рукопашные бои без правил. Воры по этому делу не проходили. Одни приблатненные фраера, в основном из бывших спортсменов.

— В какой камере Серый? Не знаешь?

Серый — личность известная в Бутырке. Синебродов был знаком с ним по прежним ходкам. Но боксер не успел ответить. В потолок постучали условным сигналом: принимайте «уду». Мужики мигом загородили «волчок», поймали специальным крючком и подтянули к дырке в окне веревку с запиской. Читать ее стал боксер, из чего Синебродов тут же понял весь расклад в камере. Прочитав записку, спросил:

— Ты — Филин?

— Допустим. И что дальше?

— Филин или нет?

— Филин.

— Привет тебе от Серого. Ну-ка, мужики, у окна наверху освободите местечко. Залезай. Это твое.

Минут через десять начали дергать из камеры мужиков с вещами. Дышать стало полегче. Оставшиеся с уважением посматривали на Синебродова. Незадолго перед ужином открылась на мгновение кормушка, и на пол камеры упал увесистый сверток, упакованный в несколько газет. На нем жирно было написано: «Филину». В свертке были сигареты «Золотое руно», копченая колбаса, сливочное масло, шоколад и даже несколько спелых груш. В записке Серый передал просьбу жены и условия, на которых Ольховцева согласна помочь.

С отправкой ответа также не вышло заминки. Он написал лишь одно слово, и в тот же день ответ попал к адресату.

Синебродов взобрался на нары, закурил, лег и попытался отвлечься от мрачных мыслей. Прокопченный, засиженный мухами потолок, обшарпанные, в подтеках стены, смутно различимые в прокуренном полумраке, служили великолепным экраном для проецирования воспоминаний. Жизнь камеры незаметно отошла на второй план, отдалилась, будто тело вырвалось из оболочки, просочилось сквозь щели в «наморднике», закрывающем окно, и воспарило с легкостью вольной птицы. Помимо еды и курева, в свертке, переданном Серым, было три баша отличной кашкарской дури.

Казалось бы, что может быть хуже? Вонючий, тесный каменный мешок, вынужденное соседство людей, с которыми на воле не сел бы рядом, а Синебродову хорошо, легко и спокойно, как если бы он крупно придрал в карты Гайдара или еще какого-нибудь крупного экономиста.

Как странно устроена жизнь. Надо-то человеку всего ничего: знать, что кому-то ты нужен, что о тебе думают и пекутся. Лидка бегает, подключила подругу. Страдаешь будто бы ни за что, ради уважения к себе, из чувства собственного достоинства. А в награду — душевный комфорт и безмятежный покой через уважение тех, кого уважаешь.

Время пошло незаметно. По тюрьме объявили отбой. В камере захрапели. А Синебродова не было там. Он продолжал витать на свободе. Подмосковье. Центр и ипподром. Ночной клуб, казино и снова праздничный круг ипподрома. Из всех впечатлений последних нескольких лет эти были наиболее яркими. Приглушенный рокот трибун, флаги, гулкий цокот копыт, холеное лицо Кривцова. Он чем-нибудь виноват? Бог с ним, пухом ему могила. Запах волос жены, стойкий и в то же время неуловимый. Последний вечер наедине с ней, возникшая вдруг из небытия дочь, легкая грусть и сладкое ощущение полета. Опять ипподром, опять лошадиные стати…

Немногим в неволе удается так приятно забыться.

Жженому это не удавалось и на свободе. Блатные больше не докучали, и с бизнесом все нормально, но что-то тревожило изнутри, продолжало держать на взводе. Казалось бы, причин для тревог нет, но кто-то за спиной, юродствуя, нашептывал в ухо: все мы рождаемся голыми, лежим голыми в морге, голыми предстаем и перед судом Божьим.

Прошло уже много времени, а реакции на просьбу Жженого не было. Наконец шеф позвонил и «обрадовал»:

— Бумагу, которую вы написали для генерала, похитили из машины. Всего на пять минут забежал в магазин, и на тебе. Украли автомагнитофон и папку с бумагами, в которой находилась и ваша. Простить не могу себе такого ротозейства. Будем надеяться, что она не попадет в руки наших клиентов.

«Вот такие пироги, Жженый. Каково? Пронесет и без клизмы».

Лунев усилил охрану и меры безопасности.