Девушка для услуг - Сидони Боннек

Мы все застыли в гробовом молчании. Ждем развязки. И тут воздух разрывает резкий звук сирены. Звук приближается. Джеймс кричит членам своей семьи, рассыпавшимся по центральной площадке резиденции:

– «Скорая» едет! Открывайте ворота!

Холли не опускает ружье. В своем хипповом прикиде и с грозным оружием в руках она выглядит безумной. Ворота снова открываются, но я уже не верю в наше освобождение. Санитары подчиняются им целиком и полностью (и наверняка небескорыстно); врачи готовы посадить бунтовщиков под замок – все это я уже знаю. И не двигаюсь. Появляется машина «скорой помощи». Холли направляется к ней. Теперь у нее новая цель. Я оборачиваюсь. Зажженные фары пронзают сумерки. Эти подонки снова выйдут сухими из воды. Джеймс бежит к автомобилю и показывает на Митчела, лежащего на земле:

– Take care of my brother![61]

От прежнего обаяния не осталось и следа, его лицо словно пожирает какая-то нечисть, невидимая, безжалостная, а имя ей – паника. Обессиленный Митчел лежит на земле, прикрыв рукой глазницу. Кровь сочится у него между пальцев. Но за «скорой» стоит еще один автомобиль: белый фургон. С надписью «Полиция». Я ничего не понимаю. Дверцы распахиваются, из машины выходят трое полицейских. Вооруженных. Они наставляют на всех нас пистолеты, и я не знаю, кто их мишень. Один из них приказывает Холли опустить ружье. Она с горящим взглядом снова направляет дуло на меня. Моника сбегает с крыльца и устремляется к Холли. Она в ужасе, но боится, разумеется, не за меня, а за своего ребенка. Я точно это знаю. Либо она, либо я.

И я делаю выбор.

Она.

Кричу:

– Watch out! Осторожно, Холли! Сзади!

Жена Митчела оборачивается… выстрел раздается словно бы сам собой. Моника падает.

Виржини хватает меня за ногу и плачет. Я не в силах ее утешить. Джеймс вскрикивает и бросается к жене. Полицейские держат всех под прицелом. Внезапно из дома хозяев выходит Кристина. В вечерних сумерках, в черной одежде и с черными волосами, она похожа на печального ангела. Все смотрят на нее. Она подходит и обнимает меня. Я спрашиваю:

– Ты позвонила моим родителям?

Полицейский что-то кричит санитару. Тот приближается к Виржини, помогает ей подняться и закутывает в термоодеяло сначала ее, а потом меня. Нас обеих провожают к машине «скорой». Мы с Виржини прижимаемся друг к дружке. Я смотрю на полицейских. Один из них хватает Джеймса за руки и надевает на них наручники. Мой бывший хозяин не сопротивляется, для него уже все кончено. Затем полицейский перешагивает через лежащего Митчела – сейчас не до него. Вскинув пистолет, он направляется к Холли. На его приказ положить ружье она кричит:

– Вашу мать!.. Да займитесь же наконец моим мужем!

Полицейский, воспользовавшись этим взрывом ярости, валит Холли на землю и обезоруживает.

Значит, иногда и богатым не подчиняются.

Я чувствую присутствие Виржини, ее дыхание – словно лезвие бритвы в морозном воздухе. От нее разит паникой. Я чувствую руку на своей спине – большую, твердую, теплую. Мой отец. Большой, широкоплечий – он выглядит совершенно потерянным; от былой уверенности главы семьи не осталось и следа – я никогда не видела его таким.

Полицейские сажают Уайтов в свой фургон. Митчела кладут на носилки и несут в «скорую». Туда же кладут в черном мешке и Монику в ее последнем вечернем платье. Я иду к полицейскому, указываю на особняк своих хозяев и пытаюсь объясниться. Он жестом велит мне заходить в дом.

Саймон спит на спине с открытым ртом, сжав кулачки. Я беру его на руки, укутываю в кашемировый плед. И спускаюсь с этой лестницы в последний раз в своей жизни, зная, что не забуду ни одну из этих ступенек, что навсегда запомню их количество, их форму, их музыку. Захлопываю за собой дверь. В последний раз. Чудовища схвачены, но страх все еще жив, и память о нем сильна, как и он сам. Виржини видит Саймона и бежит к нам; я прощаю ей эту любовь, которой сама еще не испытала, но полагаю прекрасной. Передаю ей ребенка. Она прижимает к себе его сонное тельце. На «Хидден-Гроув» впервые снизошла невинность.

Мой папа. Не могу поверить, что вот он стоит передо мной, горбится – это его привычная поза, ведь всю свою жизнь он выращивал устриц в садках. Он до сих пор не произнес ни слова. Только молча разглядывал высокие дома, большие автомобили, стройные деревья и кровь Моники на асфальте. Он ошеломлен. Чувствует ли он, как мне перед ним стыдно?

«Не забывай». За моей спиной раздается голос, который я люблю. Оборачиваюсь – это Моргана. Она говорит мне: «К какому бы решению ты ни пришла, ты больше не будешь одна». Мы никогда не были так близки с тех пор, как она умерла. Я хочу прикоснуться к ней, обнять, поблагодарить, рассказать о своей боли, о том, как пугают меня предстоящие недели. Смогу ли я сделать аборт? Или я должна оставить ребенка? Моего ребенка? Я почти не смею так думать. Моргана исчезает, уходит, унося с собой целые куски моей жизни, моего детства, и я должна принять эту новую боль. Сулящую мне освобождение.

– Эммилу, дочка!

Отец никогда не называл меня так.

– Дочка…

Нет больше застенчивости, зато есть любовь.

Плуэрнек, среда, 14 августа 2019 года

Как же я проклинала это место! Как мне хотелось отсюда сбежать! Плуэрнек, затерянная приморская бретонская деревня, вдали от больших городов и великих предназначений, с домишками, прилепившимися друг к другу, и простыми людьми, которые держатся вместе… хорошими людьми, среди которых и моя семья. Вот он, настоящий высший свет. Никогда бы не подумала, что захочу сюда вернуться, что мне понравится смотреть, как дети бегают по мелководью, ныряют в прохладные волны, играют в волейбол и даже в дождь устраивают пикники. В сорок один год ты уже знаешь, на что способна жизнь, знаешь, что счастье – это радость, рассыпанная сотней камушков, которые подбираешь при каждой возможности. Не все эти камушки драгоценны, но попадаются и такие, и нужно уметь их распознать. Только не надо бояться перебирать и выбирать.

Через несколько дней я возвращаюсь к работе. Я веду страницу в социальной сети одной крупной французской ежедневной газеты. Обожаю свою