Испанский гамбит - Стивен Хантер

Левицкий чувствовал себя предельно уставшим.

Сел за столик в кафе на площади, заказал чашку кофе, огляделся. На вид это место ничем не отличается от любой другой испанской деревни. Называется деревушка Кабрилло де Мар, расположена в десяти милях от Салу по дороге на Лериду. Через несколько минут служебный автомобиль Двадцать девятого дивизиона повезет Флорри и Джулиана мимо этой деревни на фронт.

До чего же ему надоело мотаться с места на место. Но есть еще одно дело, и оно ждет его.

Принесли кофе. Левицкий вылил молоко в чашку, энергично размешал, пока не образовалась густая пенка, и сделал глоток. Великолепно. К старости начинаешь больше ценить маленькие радости жизни.

«Тебе пора двигаться, – сказал он себе. – Пора отправляться в Барселону. Покончить с тем делом. Чего ты ждешь?

Я устал. И хочу еще раз увидеть его.

Надо идти, старик. Вставай».

Нет. Он обязан увидеть автомобиль и убедиться в том, что они уехали. Сейчас в нем говорил давнишний эмпирик, тот, который ничему не поверит, пока не убедится своими глазами.

Интересно, почему он не ощущает свой триумф? Разве он не способен его чувствовать? Он сделал это в конце концов. Да, сделал, но какой ценой!

Жертвоприношение, старик, ты ведь мастер приносить жертвы. Никто не посмеет сказать, что Сатана Собственной Персоной не знает двух вещей: истории и теории жертвоприношений. В наше время обе они значат одно и то же.

Он почувствовал на себе чей-то взгляд и поднял глаза. Сотрудник городской стражи[72]шел прямо к нему. Это был совсем молодой паренек с довольно туповатым выражением на рябом лице. Комбинезон цвета хаки, пилотка с красной звездой на голове и автомат «лабора» через плечо.

– Салют, комрад, – поздоровался с ним Левицкий.

Юноша пристально смотрел на него, и Левицкий ясно чувствовал исходящую от него ненависть. Что он значит, этот суровый взгляд? С чего бы? Противен запах перечной мяты? Или то, что он иностранец?

– Ваши документы, комрад.

Левицкий предъявил паспорт.

– Вы иностранец?

– Да, я представитель интернационала.

И в ту же секунду он понял, что пропал.

– Вы англичанин? Русский?

– Нет, комрад. Я поляк.

– А я думаю, что вы русский.

– Нет. Нет же, комрад. Да здравствует революция! Я поляк.

Тот сдернул пистолет с плеча и перекинул его вперед.

– Руки вверх! Вы русский, и я беру вас под стражу. Пройдемте.

Дуло автомата казалось большим, как церковный колокол.

Левицкий поднялся и вышел из-за стола. Юноша повел его через площадь.

Вполне возможно, что он имеет некоторые причины для того, чтобы испытывать ненависть к русским. А может быть, тут что-то другое – решил пофасонить новеньким блестящим оружием перед городскими девчонками.

По пути Левицкий сделал еще одно наблюдение. Содержание лозунгов, буквы которых жирно блестели на оштукатуренной стене в лучах яркого солнца, имело некоторую особенность, которой он не замечал в Барселоне. Он, как сумел, перевел их.

ЗЕМЛЯ СВОБОДНА!

ДА ЗДРАВСТВУЕТ УКТ!

ФАИ НАВСЕГДА!

РЕВОЛЮЦИЯ СЕЙЧАС!

Они уже входили в помещение участка городской стражи. Вернее, в помещение, которое когда-то, возможно, и являлось участком городской стражи, а теперь было лишь безмерно запакощенной и замусоренной дырой, очевидно принадлежавшей Народному комитету порядка. Паренек ввел его в одну из камер маленького грязного домишки, окна которого выходили на площадь.

Им необходимо дождаться, как он объяснил, сержанта, который и займется Левицким. Старик приказал себе лечь и заснуть.

«Ты уже старый человек, комрад, тебе почти шестьдесят, – объяснял он себе. – Нужно выспаться. У тебя еще есть кое-какие дела. Сейчас нужно отдохнуть».