Проповедник - Камилла Лэкберг

— Нет, ты должна понять, что столько лет прошло, и так сразу я сказать не могу. — Он посмеялся. — Слишком много воды с тех пор утекло.

— Да я и не думала совсем, что все будет легко. А сколько может потребоваться времени, чтобы найти эти данные?

Он немного подумал.

— Ну, как тебе сказать… Если я подкачусь к девочкам из канцелярии с чем-нибудь вкусненьким, подзадобрю их немного, то, наверное, можно будет получить ответ сегодня попозже или в крайнем случае завтра рано утром. Подойдет?

Это было даже быстрее, чем рассчитывала и надеялась Анника, когда он начал объяснять ей насчет старого архива. Довольная, она поблагодарила директора и положила трубку. Затем написала записку Мартину, где отчиталась о результатах своих переговоров, и оставила на его письменном столе.

— Ну, как тебе, Ёста?

— Да, Эрнст.

— Вот житуха — лучше не бывает.

Они сидели на площадке для отдыха перед самым въездом в Танумсхеде, расположившись за одним из столов, где туристы могли перекусить или устроить пикничок. Как люди опытные, не любители какие-нибудь, они предусмотрительно взяли термос с кофе дома у Эрнста и хорошо загрузились булочками в пекарне в Танумсхеде. Эрнст расстегнул свою форменную рубашку и выставил на солнце болезненно-бледную грудь. Краем глаза он посматривал на стайку молоденьких девчонок, которые, смеясь, с шумом и гамом устроили себе перерыв в поездке.

— Слышь, ты, закрой рот, а то слюни капают прямо на рубашку. Вдруг кто-нибудь из коллег мимо поедет, а нам надо делать вид, что мы работаем.

Ёста героически потел в своей форме. В отличие от Эрнста он не плевал до такой степени на правила и сидел застегнутый на все пуговицы.

— Да наплюй ты на все, они там по самое не балуйся заняты и все шуруют насчет той пропавшей девахи. Всем по фигу, что мы тут делаем.

Ёста помрачнел:

— Ее зовут Ени Мёллер, а не «та деваха». И по-хорошему мы тоже должны помогать, а не сидеть здесь, как два гребаных старпера-педофила.

И он кивком указал на легко одетых девушек, которые расположились через пару столов от них и на которых плотоядно пялился Эрнст.

— И давно ты таким правильным стал? Что-то раньше ты не жаловался на то, что я тебя от этой каторги спас. Ты мне дуру не гони, тоже, понимаешь, задницу рвать — грехи замаливать.

Эрнст перестал облизываться на девушек и посмотрел на Ёсту недобрым взглядом. Ёста опустил глаза. Наверное, зря он раскрылся и сказал вслух то, что думает на самом деле. Он всегда немного побаивался Эрнста. Может быть, потому что слишком хорошо помнил, как ребята из школы стояли кучкой и поджидали у двора. Ему казалось, что он чувствует запах собственной слабости и их беззастенчивую радость от ощущения превосходства. Страх, который он испытал тогда, не забылся, и он переносил его на Эрнста. Ёсте доводилось самому видеть, что бывает с теми, кто связывается с ним. Он пожалел о своих словах и пробормотал в ответ:

— Да нет, я не это хотел сказать. Мне просто жалко ее родителей. Девчушке всего семнадцать.

— Они сами не хотят, чтобы мы им помогали. Мелльберг лижет задницу этому чертову Хедстрёму неизвестно с какой радости, так что хрена им: они меня отстранили, а я им не мальчик какой-нибудь.

Эрнст сказал это так громко и зло, что девушки обернулись и посмотрели на них. У Ёсты не хватило духа указывать Эрнсту говорить тише. Вместо этого он сам понизил голос в надежде на то, что тот сделает то же самое. И уж конечно, он не стал говорить, что Эрнст сам был виноват в том, что оказался не у дел в расследовании. Ведь именно Эрнст наплевал на свои обязанности и не оформил, как положено, заявление об исчезновении Тани.

— Я все же считаю, что Хедстрём делает свою работу довольно хорошо. По-моему, так. И Молин вовсю старается. Справедливости ради должен сказать, что сам я не особенно утруждался.

Эрнст поглядел на Ёсту удивленно, словно не веря собственным ушам.

— Ты что за дерьмо несешь, Мухолов? Сидишь здесь и гонишь, что два сопляка, которые нам в подметки не годятся, могут работать лучше, чем мы, два опытных полицейских, так, что ли? Сидишь тут, понимаешь, и несешь полное дерьмо, тупица.

Если бы Ёста успел хотя бы немного подумать, он с легкостью мог бы предвидеть, какой эффект произведет его замечание. Он наступил на открытую рану Эрнста, задел его эго. Теперь ему оставалось только одно — идти на попятный, и чем скорее, тем лучше.

— Да нет, я не то хотел сказать, я сказал только… да нет, само собой, у них и в помине нет такого опыта, как у нас. Работать-то они работают, но что-то никакого результата пока не видно.

— Ага, это точно, — подтвердил Эрнст, заметно довольный. — Ни хрена они не показали. Одно дерьмо. Вот так-то.

Ёста с облегчением понял, что выкрутился. Его попытка показать характер закончилась так же быстро, как и началась.

— Ну, так что скажешь, Мухолов? Давай-ка позволим себе еще кофейку и по булочке.

Ёста молча кивнул. Он так долго жил, даже не пытаясь хоть в малейшей степени противостоять чужой воле и глядя на все с безразличием, что это казалось ему совершенно естественным.

Мартин с любопытством оглядывался по сторонам, когда они подъехали к маленькому дому. Он раньше никогда не был дома у Сольвейг и ее сыновей и с изумлением рассматривал свалку вокруг.

— Как только люди могут так жить?

Они вышли из машины. Патрик развел руками:

— Не знаю, это выше моего понимания. У меня руки чешутся навести здесь порядок. А этот автохлам стоит тут, по-моему, еще со времен Йоханнеса.

Они постучали в дверь и услышали за ней тяжелые шаркающие шаги. Сольвейг наверняка сидела на своем обычном месте за кухонным столом и не особенно торопилась открыть им.

— А сейчас в чем дело? Неужели нельзя оставить порядочных людей в покое?

Мартин и Патрик быстро обменялись взглядами. Слова Сольвейг насчет порядочных людей несколько противоречили действительности. Список прегрешений ее отроков уже заполнил страницу формата А4.

— Нам бы хотелось с тобой немного поговорить. Ну и разумеется, с Йоханом и Робертом, если они тоже дома.

— Они спят.

Сольвейг хмуро отступила в сторону и позволила им войти. Мартин не мог скрыть выражения явной брезгливости, и Патрик толкнул его в бок локтем, чтобы он держался. Мартин быстро собрался и пошел следом за Патриком и Сольвейг в кухню. Она оставила их там и пошла будить сыновей, которые, как она и сказала, лежали и почивали в своей общей комнате.

— Вставайте, мальчики, вставайте. Легавые здесь и опять вынюхивают. Чего-то хотят спросить, говорят. Если так дальше дело пойдет, то нам придется в двери собачью калитку для легавых прорезать.

Сольвейг было совершенно наплевать на то, что Патрик и Мартин ее прекрасно слышат. Потом Сольвейг опять прошествовала в кухню и села на свое место. С настороженным выражением на лицах в дверях появились Йохан и Роберт, оба в одних трусах.