Мой труп - Лада Лузина

«Не убивал! Смирился», - сказали мои ладони. Они похолодели - они вспомнили миг.

В миг, когда Доброхотов смирился со своим предсказуемым конформистским финалом, мне захотелось покончить с собой.

У меня была аллергия на бессмысленность. Издержки профессии. Профессиональная болезнь. Мне сразу хотелось уйти из жизни. Точно так же мне всегда хотелось уйти со спектакля, как только я понимала, что он ни о чем.

«Андрей говорил, ты из тех, кому обязательно нужен смысл…»

Я никогда не формулировала проблему так точно. Я придумала для своего самоубийства десятки легенд. А Андрей сказал всего одну фразу, и мне захотелось жить. В ту же секунду. Потому что теперь я знала, что мне нужно. И была из тех, кто идет и берет то, что ему нужно. Я уже пошла… Я уже иду!

Почему Андрей не сказал мне этого раньше?

Почему я не слышала то, что он говорил мне почти десять лет?

Почему Андрею пришлось умереть, чтобы я услыхала его?

- А напиши мне пьесу, - сказал Доброхотов.

- Я не пишу пьес. Я не драматург.

- Я уже придумал сюжет. Известный артист просыпается утром после дня рожденья. Рядом с ним в постели лежит кукла из секс-шопа. Ему вчера подарили друзья. Он сначала удивляется, потом начинает общаться с ней, а потом понимает, что это и есть - его идеальная женщина.

- Ay, Доброхотов! У тебя две жены, не считая любовниц и Оли… И это твоя идеальная женщина?

- А чего я от первой жены не ухожу ко второй? Вторая меня любит, ей что-то надо… А первая - как тапочки. Я от нее никогда не уйду. Потому что это и есть любовь. Ты ж тоже свои тапочки любишь.

- Я не люблю тапочки.

- Я ж вижу… Ты такая, как я. Мы все любим только тапочки. Вставь это в пьесу.

- Я не пишу пьес. Тем более ты слямзил сюжет у Феллини.

- И что? Это будет римейк. Ты просто не въехала. Кукла из секс-шопа - это классная пьеса. Она не для баб. У бабы была бы своя. Ты просыпаешься утром и находишь пьяного Фирстова…

- Пьяным я его и нашла.

- А ты говоришь… Он для тебя тоже тапочки. Вот когда он умрет, ты его полюбишь.

- Сам придумал или тоже украл? - Еще никогда мой голос на записи не казался мне таким ужасающим.

- Как ты догадалась? - Доброхотов беззлобно заржал. - Андрей мне сказал: «Когда я умру, Саня меня полюбит…»

- Оля, забери от меня Доброхотова!

Раздался щелчок. В наушниках заиграло танго Пьяццоллы - я записала на нем интервью.

* * *

Какой-то прохожий толкнул меня - больно. Я стояла посреди тротуара, прижимая ладони к горячим щекам. Щеки пылали - похоже, вчера я сгорела на солнце. Мимо ехал разноцветный троллейбус с рекламой очередного прекрасного пылесоса и оптимистическим слоганом «Вы полюбите его!»

Почему я призналась себе только сейчас?

Я уже поверила Жене!

Андрей любил меня. Конечно, любил. Конечно, меня.

Мне не нужно было говорить это вслух, достаточно, что на дне теплым калачиком свернулась уверенность - кто-то любил меня, знал меня, понимал меня, переживал за меня… И меня не смущало, что он уже мертв.

Меня всегда устраивала такая любовь!

«Вещь… Да, вещь! Они правы, я вещь, а не человек… Наконец-то слово для меня найдено», - закричала Лариса Огудалова[25].

Самый распространенный вид человеческой любви - фетишизм.

Нежнее всего мы любим свои вещи. За то, что они старые и проверенные во всех ветрах и дождях. За то, что они модные и престижные. За то, что они удобные и комфортные. Но дело не в этом. Больше всего мы любим их за то, что они не мешают нам жить.

Мы пользуемся ими только тогда, когда у нас есть в том потребность. Все прочее время они тихо лежат на положенном месте, и, когда мы вспоминаем о них, факт обладания греет нам душу.

Высококлассный «мерс» или часы «OMEGA» не станут приставать к тебе с наболевшими душевными проблемами, требуя от вас объяснений в любви и равноправных отношений. Мы нисколько не сомневаемся, что наши любимые вещи любят нас такими, какими мы есть, хотя бы потому, что они не в состоянии это опровергнуть. Они, безмолвные, покорные, персональные - твои и больше ничьи, и полностью удовлетворяют наш комплекс власти.

Разве не любим мы столь безмятежно своих детей потому, что они только наши и больше ничьи, и ровно до тех пор, пока они не становятся своими собственными? До тех пор, пока они не в силах помешать нам верить: они - это «идеальные мы», и наделять их своими мечтами и всевозможными лучшими качествами.

Как только они безжалостно деградируют из «нас в идеале» в себя самих - восемнадцатилетних, раздираемых недостатками, любовь к ним сразу становится спорной и мучительной. Очаровательно-бестолковые, беззаветно-обожающие нас и, соответственно, обожаемые нами куклы превращаются в те еще штучки - с личными мнениями, претензиями, Любовями, жизненными путями - и разбивают нам сердца. Они изменяются. И изменяют.

А вещи - нет! Поэтому вещи - идеальные возлюбленные. Почти такие же, как артисты, певцы, телеведущие - наши любимые куклы. Наши идеальные любовники, идеальные друзья. Их тоже любят, тоже наделяя их всем, чем душе угодно. Не только талантом и красотой, но и умом, добротой, душевностью - каждый по вкусу.

Они тоже не станут опровергать. Они будут лгать в своих интервью - они работают нашими иллюзиями, нашими куклами. В том числе из секс-шопа… В наших постельных фантазиях они будут такими, какими мы хотим. Они будут изучать рынок, чтоб знать, какими мы их хотим. Они будут приходить в наш дом и мысли только тогда, когда мы хотим, чтоб петь, танцевать, развлекать и помогать нам - не мешая! И когда известный артист умрет или попадет в беду, за него будут переживать больше, чем за сослуживца или соседа…

Но и после смерти он не изменит нам. И не изменится. Он останется с нами в фильмах, песнях, статьях, став лишь еще более идеальным. Еще более нашим и больше ничьим. Потому что станет еще более мертвым.

Нет, куклы и только куклы - извечная любовь человечества. Мертвые куклы. Мертвые вещи. Начиная от мечты каждой девочки дочки-блондинки Барби и оканчивая гранитными куклами идеальных людей на площадях и погостах, надувными сексшоповскими подстилками и женами, которые исхитряются присоседиться к этой чудесной категории. Если они в состоянии качественно исполнять все положенные супружеские обязанности и талантливо не мешать все оставшееся время, о них будут заботиться, оплачивать им шмотки, салоны, гинекологов, косметологов. Ведь требовать наилучший крем для обуви - святое право любого любимого башмака, а желание пройти техосмотр - законно для любимой машины. Мы заботимся о любимых вещах больше, чем о близких, и вслушиваемся в их потребности больше… Мы любим их больше. Еще и за то, что их даже не нужно любить!