Банда 8 - Виктор Пронин

И нажал курок.

Пуля вошла именно туда, куда он ее и посылал, куда целился, — между ухом и виском. Ударом Шумакова отбросило назад, в вестибюль, и, все еще держась за ручку, он в падении захлопнул за собой дверь.

Вася хорошо представлял себе, что происходит в эти секунды в вестибюле — люди столпились вокруг упавшего Шумакова, они уже увидели рану в его голове, смертельную рану, как был уверен Вася, его куда-то тащат, все галдят, толпятся, но никто, никто не решится выскочить на крыльцо, да что там выскочить — дверь приоткрыть не посмеют!

Мало ли что, а вдруг там, на улице, подготовлен отстрел, вдруг Шумаков — это только начало, а самое-то главное начнется, как только кто-то решится выглянуть.

Вася, не торопясь, но и не медля, задвинул жестянкой дыру в двери, бросил винтовку в ящик, сверху положил сложенную треногу, просунул в петли замок и защелкнул его, после этого вышел наружу и захлопнул двери кузова. Закрывались они одним движением железного штыря — достаточно было его чуть повернуть, сунуть конец в дыру, проделанную в железной планке, и все, двери на запоре.

Сев за руль, Вася включил мотор, выждал несколько секунд, чтобы ни у кого не возникло дурных мыслей, медленно выехал из тупика на дорожку, пересек двор и, свернув в арку, выбрался на проезжую часть. Есть люди-невидимки — это старухи у подъезда, дети в песочнице, почтальон со своей сумкой, дворник с метлой — вроде бы они есть, но в то же время их и нету, в упор их никто не видит, потому что они часть пейзажа, как бы и не люди вовсе.

Точно так же есть машины-невидимки. Та же «Газель» с ободранным кузовом, заляпанным номером, с каким-то хмырем за рулем... Никто, ни одна живая душа в этот вечер не увидела эту машину, не бросила на нее взгляд пристальный и заинтересованный. Проехало что-то непонятное и свернуло не то вправо, не то влево, а может, и прямо проехало, слегка погромыхивая и портя городской воздух в меру лошадиных сил своего мотора.

* * *

Вечером на одной из явочных квартир Халандовского за журнальным столиком сидели трое — сам Халандовский, Пафнутьев и журналист Фырнин. Все молчали, поскольку ждали последних известий по телевидению. И они появились точно в назначенное время. Главная новость этого дня — убийство, по всей видимости заказное убийство, ответственного сотрудника Генеральной прокуратуры Шумакова.

Пафнутьев с интересом смотрел те самые картинки, которые совсем недавно видел в вестибюле, — распростертое тело Шумакова, тонкая струйка крови из-под головы, разметавшиеся руки, толпа вокруг и главное — закрытые двери. Никто так и не решился открыть их, выглянуть на улицу, чтобы хоть что-нибудь увидеть, хоть что-нибудь заметить — убегающего убийцу, сорвавшуюся с места машину, брошенное оружие. Более того, сотрудники старались вообще не подходить к двери и встать так, чтобы не оказаться под прицелом.

В кадре появились милиционеры, оттеснили толпу, примчались телевизионные операторы — пошла обычная, хорошо знакомая Пафнутьеву работа.

— Крутовато получилось, — пробормотал Халандовский.

— Почему? — Пафнутьев передернул плечами. — В самый раз. Только так это и могло кончиться. Он знал, на что шел.

— Но в подобное не мог поверить, — заметил Фырнин.

— А в подобное никто не верит. Всегда хочется надеяться, что уж тебя-то минует чаша сия.

— А вообще, Павел Николаевич... Как это следует понимать? Как понимать? — повторил Фырнин.

— Ответный удар, — ответил Пафнутьев. — Это не начало... Это продолжение. Начало было года три-четыре назад.

— Но смысл?! В этом должен быть какой-то смысл! — воскликнул Фырнин.

— Возмездие, — негромко обронил Пафнутьев. — Если хочешь, назови это местью.

— За что?!

— Он нарушил.

— Что нарушил, Павел Николаевич? Что мог нарушить чиновник, от которого ничто не зависит?! Ведь его задача переносить бумаги из кабинета в кабинет и ничего больше?!

— Дело в том, что, когда он переносил бумаги из кабинета в кабинет, с ними, с бумагами, кое-что случалось... Они иногда пропадали. Бесследно и безвозвратно. И еще один момент, — начал было Пафнутьев, но замолчал. Вместо него закончил Халандовский.

— У него кровь на руках, — сказал он, глядя в стол. — Жадность фраера сгубила.

На экране телевизора замелькали другие кадры — где-то что-то взорвалось, где-то что-то обрушилось, сгорело... Других новостей в наше время почти и не бывает. Перевернулся джип, обстреляли «жигуленок», похищен какой-то торгаш — требуют денег... Никто ничего не пишет, не лепит, не изобретает, не строит... Во всяком случае, именно такое впечатление складывалось после просмотра обычных вечерних новостей.

В кармане Халандовского зазвонил мобильник. Халандовский некоторое время колебался, не зная, как поступить, брать ли телефон, выходить ли на связь. Он вопросительно посмотрел на Пафнутьева, и тот кивнул — бери, дескать, чего уж там...

— Слушаю, — сказал Халандовский. И тут же высоко вскинул брови, Пафнутьев опять успокаивающе кивнул — продолжай, Аркаша, я догадываюсь, откуда звонок и чего этому звонарю нужно от нашей теплой компании. — Здравствуйте, Юра!

— Я так и знал, — пробормотал Пафнутьев. — Лубовский, — пояснил он Фырнину.

— Он здесь, — сказал Халандовский и протянул трубку Пафнутьеву. Тот тяжко вздохнул, чуть помедлил и взял трубку:

— Пафнутьев на проводе!

— Лубовский беспокоит... Что там у вас случилось?

— А что у нас случилось? Ничего. Сидим вот, сумерничаем, телевизор смотрим, о жизни беседуем. А как у вас, Юрий Яковлевич? Как здоровье? Австрияки не обижают? В случае чего мы всегда готовы во всеоружии...

— Что с Шумаковым? — перебил Лубовский.

— Так ведь это... Как бы сказать поприличнее...

— Да уж скажите как-нибудь!

— Убили Шумакова. Сегодня около шести вечера. Прямо в здании прокуратуры. Не в главном здании, а в нашем, вспомогательном. Это был такой кошмар, такой ужас... Мы все просто в шоке!

— Задержали кого-нибудь?

— Не удалось, Юрий Яковлевич... Паника началась! Вы же знаете, какой народ сейчас напуганный... Куста боится.

— Так. — Лубовский помолчал. — Не нравится мне все это... Плохо это. Я слышал, что стреляли прямо в здании?

— Не исключено, Юрий Яковлевич! Вы точно подметили — уж куда хуже! — сочувственно произнес Пафнутьев со всей искренностью, на которую был способен. — Мы все так переживаем, так переживаем... Просто нет слов.

— Так, — повторил Лубовский. — Что же мне с вами делать-то, Павел Николаевич?

— А что со мной делать? — удивился Пафнутьев. — Награды вроде не заслужил, большого порицания тоже...

— Не знаю, не знаю, — произнес странные слова Лубовский. — С вашим появлением у меня возникло столько проблем... Скажите честно... Ваша работа?