Истина - Эдуард Хруцкий

— Значит, он первым выстрелом попал в горло.

— Стрелял с близкого расстояния, с шагов трех-четырех, — возразил Тарасов.

— Нет, он хорошо стреляет. В Бурмина он стрелял с двадцати семи метров и точно попал в висок. Кто-нибудь слышал выстрелы?

— Нет. Соседи ничего не слышали и никого не видели. Собака взяла след, но потеряла его на автобусной остановке. Водители автобусов, которые работали в интересующее нас время, опрошены. Ничего подозрительного они не заметили.

— Что дал обыск?

— Ничего. Есть две странные бумаги, не то письмо, не то куски дневника, я доложу.

— Пойду поговорю с женой. — Казаринов еще раз оглядел двор, дом. — Здравствуйте, Серафима Алексеевна.

— День добрый.

— Я подполковник КГБ Казаринов.

— Так чего вам нужно-то от меня? Убили человека, а теперь виновных ищете? По вашей милости он и в тюрьме столько лет отсидел…

— А вам известно, — голос Казаринова стал жестким, — что «безвинный» Викентий Сичкарь помогал немцам? Что он изменял Родине?

— Никому он не изменял, просто работал при немцах.

— Полицаем.

— Ну и что?

— Скажите, у Сичкаря были враги?

— Нет.

— Получал ли он письма с угрозами?

— Тоже нет.

— Приезжал ли к вам кто-нибудь, с кем Сичкарь был связан в Гродно при немцах?

— Землячка его Граджина Явич.

— Где она живет?

— В Целинограде.

— Когда вы ее видели последний раз?

— Она приезжала месяц тому назад.

— Катаев, — повернулся он к майору, — возьми людей и срочно в аэропорт. Поднимите полетные ведомости. Выясните, кто прилетал в Петропавловск московским, да и всеми остальными рейсами. Приблизительное время убийства известно, поэтому исходите из этой цифры.

— Есть. — Катаев направился к машине. Казаринов снова подошел к Барановой, присел на скамейку.

— О чем вы разговаривали?

— О чем мне с ней говорить? Она с Викентием по-польски говорила. Выпили они, она и рассказала о каком-то человеке. Мол, они-то пострадали, а он нет. И сейчас пост занимает. Сговаривались попугать его, чтобы деньги выманить.

— Вы говорите по-польски?

— Да нет, за восемнадцать лет понимать все стала, а говорю плохо.

— У вас есть адрес Явич?

— Я вам дам.

В управлении Тарасов положил перед Казариновым папку:

— Смотрите, — и ушел, а Казаринов начал внимательно читать протоколы допросов и всевозможные справки.

Судьба Сичкаря была обычной для человека, ставшего на путь предательства. И на суде он пытался оправдываться так же, как и все. Мол, призвали, мол, не стрелял, был шофером.

Нет, не простым шофером был Сичкарь. Возил он капитана Рискевича, начальника белорусского отдела «Зондер штаба-Р». Следствие не доказало его активного участия в карательных операциях. На суде Сичкарь все время повторял, что на его руках нет крови, забыв о том, что карательные акции готовились подразделением, в котором он служил.

Казаринову много раз приходилось читать подобные документы, и всегда в душе поднималось острое чувство ненависти, которое он старательно давил в себе, не давая эмоциям главенствовать над разумом. Смысл его службы заключался в объективности. Он, работая с документами, обязан был не только искать способы наказания человека, но и возможность его оправдания.

Объективность во всем и ко всем. Но все равно, читая документы, он не мог оправдать Сичкаря. И, думая о судьбе убитого, Казаринов вспоминал рассказ Тарасова о том, что Сичкарь уезжал в другие города и надевал чужие ордена.

Вот и фотография Сичкаря, найденная при обыске. Он стоит на фоне какого-то памятника в строгом темном костюме с наградами. Кстати, пиджак с ними изъят при обыске. Кажется, Тарасов говорил, что он висит в стенном шкафу в кабинете.

Казаринов открыл шкаф, снял с плечиков тяжелый, мелодично звякнувший медалями пиджак.

Ого! Неплохо. Скромностью Сичкарь не отличался. Решил стать героем и стал.

На правой стороне теснились три ордена Отечественной войны, один первой степени и два второй, ниже две Красные Звезды. Слева — два боевых Красных Знамени, две Славы — второй и третьей степени, медали.

Где же достал все это Сичкарь?

Казаринов взял показания Барановой: «Во время отпуска Сичкарь обязательно заезжал в Москву, где покупал у коллекционеров награды».

Казаринов еще раз взглянул на висевший на спинке стула пиджак с наградами и понял, что Сичкарь был приговорен не к пятнадцати годам. Нет. Он был приговорен к пожизненному позору. И эти отъезды, чужие награды были попыткой защититься от него.

А вот и письма или страницы из дневника.