Деньги на ветер - Эдриан Маккинти

— Да в клубе был, господи! — произнес он по-английски, ухмыляясь. Откинул одеяло, сел на кровати.

— В клубе, — повторила я.

— Тебе тоже стоило поехать.

— Вряд ли это подходящее для меня место, — сказала я.

— А какое место для тебя подходящее? — Он начал раздражаться.

— Ну уж никак не клуб в Денвере, — ответила я.

Он запустил руку в широкие трусы и почесался со словами:

— Знаешь, что мешает тебе жить, Мария?

— Не сомневаюсь, сейчас ты мне это откроешь.

— Открою. Тебе мешает, что ты ведешь себя как пятидесятилетняя, как будто для тебя все в прошлом. Господи, мать, тебе двадцать семь. Ты в новой для себя стране, полной возможностей, людей, вещей, а ты горбишься под тяжестью мира на своих плечах, как старая медсестра в отделении для раковых больных.

— Расскажи о клубе, — перебила я, отказываясь клевать на эту наживку.

Он покачал головой.

— Боже ты мой, какие там цены! И эти белые chiquitas. Цыпочки американские. Студентки. — Все это он говорил, чтобы мне досадить, в чем, как ни странно, преуспел.

— Хватит! Слушать тебя тошно, урод! — вырвалось у меня.

— Ты и правда считаешь меня уродом? — спросил он, встал и направился ко мне, весь из углов и колючек: от выпивки или белого порошка он казался развязнее, чем обычно.

— Ты так считаешь, твою мать? — повторил он.

О, черт, что же дальше? Дать ему кулаком в лицо? Попытка изнасилования в состоянии опьянения?

— Ты под кайфом, — постаралась как можно спокойнее произнести я.

— Ни хрена. Ты что, не слышишь, что говорю? Мне не по карману выпивка за такие деньги. Пускать тяжким трудом заработанные деньги на пиво по десять долларов? Нет, благодарю. — Стоя в полуметре от моей кровати, он сложил на груди руки и уставился на меня.

— Я пакет видела.

— Шпионишь за мной? Вообще-то это не твое дело, но Эстебан просил продать товар, а покупатель не явился. Поняла? — Слова вырывались негодующе, резко, как лай.

— Ты пугаешь меня. Иди, пожалуйста, к себе на кровать.

— Пойду туда, куда мне, черт возьми, будет угодно, — огрызнулся он, но все-таки отступил.

— Нам нет необходимости жить в одной комнате, места много, все ребята уехали в Лос-Анджелес. Поговорю об этом с Эетебаном, — твердо произнесла я.

— Эстебан со своей дамой уехал в Денвер до утра понедельника, — сообщил Пако. — Но просьбу твою выполнил. Везет тебе, твою мать!

— Что это значит?

Он что-то кинул мне на постель. Я нащупала на простыне ключи от «ренджровера» и сотовый телефон.

— Франко возьмет машину сегодня, Эстебан разрешил тебе взять ее завтра, съездить по магазинам. Только надо ему позвонить.

— Понятно. Это хорошо.

Пако покачал головой, не отводя от меня глаз.

Я его чем-то обидела. Осложнения мне ни к чему, надо сейчас же с этим разобраться.

— Пако, ну пожалуйста…

— «Пако, ну пожалуйста…» — передразнил он.

— Ты под кайфом, — сказала я.

— И что? Ты мне не мамаша. Я много работаю. На этой неделе уже заработал двести долларов. На следующей заработаю триста. Скоро стану бригадиром. А когда в январе наступят холода и все эти мексикашки отвалят в Лос-Анджелес, меня будут умолять остаться. — Он оскалил зубы, как-то по-волчьи.

Пако вдруг превратился во взрослого мужчину, но надолго его не хватило: тут же раскис, лицо приняло плаксивое выражение. Он опять пересек комнату, уселся ко мне на кровать, взял мою руку и поцеловал.

— Мария, — прошептал он.

— Нет, Пако. — Я вырвала руку.

— И все-таки я скажу, что мешает тебе жить: ты девственница, вот в чем дело. Ты девственница и гребаная лесбиянка.

— Убирайся с моей кровати и вообще отвали.

— Да шла бы ты! — Пако щелкнул пальцами у меня перед лицом и, удовлетворенный, отступил к себе, но ненадолго.

Я была не в настроении играть в эти игры, о чем ему немедленно сообщила.

— О, черт, прости, Мария, я не под кайфом. Попробовал маленько, но не столько, чтобы забалдеть. Я… я… не знаю. Я устал. — Он тяжело опустился на свою кровать и закрыл глаза.

Я понимала, он молод, эмоционален, но ведет себя как-то… как? Не могла сообразить.

— На усталость имеешь полное право. Всю неделю много работал, — примирительно сказала я.

— Я не про то. — Он, задумавшись, взъерошил свои волосы. Вдруг выпрямил спину, аккуратно сложил руки на коленях и посмотрел на меня. Глубоко вдохнул и на выдохе произнес: — Слушай, Мария, не знаю, кто ты такая и что здесь делаешь, но ты не та, за кого себя выдаешь. Я знаю, ты не из Мексики, и этот твой акцент… в Юкатане говорят совсем не так. У меня был кузен, играл в профессиональный бейсбол, четыре года в кубинской лиге. Так вот, его жена говорит так же, как ты. Не знаю, от кого ты бежишь и что натворила, но знаю, что ты не гребаная крестьянская девка из Вальядолида. Неудачную себе легенду придумала. Ты и говоришь, и выглядишь не как индеанка. Ты — лгунья, да и то неважная.

Он пристально смотрел на меня, пытаясь своими зелеными глазами вызвать у меня доверие.

Почему-то это ему действительно удалось.

Мы через многое прошли с тобой вместе, Пако. Ты и я.

— Про Юкатан как-то само собой вышло, — начала я. — Сначала решила всем говорить, будто я из Мехико-Сити, из района Койоакан: ходила там по улицам, запомнила несколько названий, но, когда мы ехали в «лендровере», ты сказал, что жил там некоторое время, и я испугалась.

— Так откуда же ты?

— С Кубы.

На несколько ударов сердца он лишился дара речи, потом выпалил:

— Но это тоже как-то не вяжется. Что за игру ты ведешь? Всем кубинцам гарантирована зеленая карта. Тебе нет никакого смысла терпеть такие унижения. Могла бы жить здесь на законном основании.

— Знаю.

— Так что ты здесь делаешь?

Что я здесь делаю? Может, стоит попробовать объяснить ему, глядишь, и сама пойму.

Теперь настал мой черед пересечь комнату. Села на край его кровати:

— Я должна быть уверена, что тебе можно доверять, Пако.

— Можешь доверять. И слушай, Мария, пока ты не начала объяснять, я вот что хочу тебе сказать: я пошутил насчет американских девиц. Они мне не нравятся. Хотелось, чтобы ты почувствовала… Я был… Понимаешь, последнее время я стал… я… — Он говорил все тише и тут совсем умолк.

Даже слабого света, проникающего в комнату, было достаточно, чтобы видеть: он покраснел от смущения.