Последний выход Шейлока - Даниэль Клугер

– В таком случае, – заметил я, – он должен был действовать очень быстро. Но между двумя убийствами прошло трое суток!

– А-а, вы тоже это заметили! – воскликнул Холберг. – Совершенно верно. И это ожидание говорит о том, что преступник не был уверен в том, что существование раввина ему угрожает. Должно было произойти что-то еще, что укрепило его подозрения, сделало их для него непреложной истиной. Спустя два дня после убийства Макса Ландау произошло нечто, окончательно убедившего преступника в том, что рабби Аврум-Гирш владеет опасной для него информацией. Что же произошло?

– Теряюсь в догадках, – пробормотал я. Холберг укоризненно посмотрел на меня и покачал головой.

– Вайсфельд, друг мой, ведь именно вы подсказали мне сегодня, что же произошло, – вкрадчиво сказал он. – Вспомните наш разговор после похорон. Вы сказали: «Смерть пришла оттуда, из прошлой жизни. Все дело в прошлом. В греховном прошлом. Именно там причина смерти господина Ландау», – он сделал паузу, потом медленно повторил: – Все – дело – в прошлом. Помните, Вайсфельд? Так вы сказали сегодня утром. Это были слова раввина Шейнерзона. Но что они должны были означать? А, Вайсфельд? – Холберг прищурился. – Что эти слова означают?

– Я уже объяснял. Переселение душ, – ответил я. – Излюбленная тема рабби Шейнерзона. Он полагал, что наше пребывание здесь связано с тем, что у каждого из нас в прошлой жизни имелись деяния, подлежащие исправлению… – я немного напряг память. – Это так и называется «тиккун» – исправление.

– Вовсе нет, – возразил Холберг. – То есть, с вашей точки зрения, с точки зрения человека, ранее неоднократно обсуждавшего эту тему с покойным, речь шла о реинкарнации. Но если предположить, что слова раввина слышит кто-то другой, незнакомый… О чем говорил раввин с точки зрения этого, незнакомого? Подумайте, доктор. Неужели же непонятно? Впрочем, что я говорю – я ведь и сам не обратил на эти слова внимания, пока вы не напомнили их. Повторяю еще раз. Раввин сказал: «Все дело в прошлом. В греховном прошлом. Именно там причина смерти господина Ландау!»

– Но я о том и говорю… – начал было я и замолчал. До меня дошло, что имел в виду Холберг. – Боже мой… – пробормотал я.

– А-а, вы поняли! – воскликнул г-н Холберг и возбужденно сбросил с себя рогожу, которой все это время кутал ноги. – Слава Богу. Некто, слышавший эту фразу кроме нас, мог воспринять ее как намек на реальное прошлое, не на инкарнацию души убитого, а на прошлую связь в этой жизни убитого и убийцы. На то самое прошлое, о котором я уже говорил – в связи со странностями поведения господина Ландау накануне убийства. Вот в чем дело. И вот в чем причина убийства раввина. Преступник, их услыхавший, окончательно убедился, что рабби Аврум-Гирш для него опасен. И убил его – спустя несколько часов после этого, едва представилась такая возможность… Пойдем дальше. Кто слышал сказанное раввином? Вы, я, его ученики… А еще? Обратите внимание, Вайсфельд, звуки имеют обыкновение разноситься во все стороны. И значит, слова, произносимые в разговоре, слышат не только те, к кому они обращены, но и те, кто просто стоит неподалеку. Просто на него никто из собеседников не обращает внимания. Помните? Там стояли трое или четверо мужчин. И среди них – один новенький. Вы сами назвали его сегодня утром. Он прибыл с транспортом из Марселя, накануне убийства Макса Ландау.

– Верно, – взволнованно сказал я, – я даже разговаривал с ним на следующий день после прибытия! В день убийства!

– Мало того, – подхватил Холберг, – из ваших слов я сделал вывод, что он находился в коридоре медблока в тот самый момент, когда Ландау приводил к вам жену.

– Да-да, – пробормотал я, – да-да… – я словно воочию увидел эту сцену: режиссер, удивленно глядящий на небольшую группу вновь прибывших, центром которой являлся господин Мозес Леви, бывший партнер по теннису марсельского префекта полиции. – Да-да, он спросил: «Откуда эти пациенты?» Я ответил – «Из Франции». И он тогда засмеялся и сказал: «Из Франции? А из России, случайно, нет?» Вот…Точно так, Холберг, все так и было. И – знаете, сейчас я готов поклясться, что смотрел он в этот момент именно на господина Леви. И накануне он смотрел на людей из нового транспорта с таким же выражением лица… – я закрыл глаза, вызывая в памяти ту сцену – совсем недавнюю, но казавшуюся очень давно происшедшей. – Холберг, – сказал я, – а ведь там, возле кухни, напротив нас, шел тот же самый человек. С чемоданом в руке. И толкал перед собой маленькую тележку с двумя сумками, привязанными бельевой веревкой. Тот же самый человек.

– Он же стоял и рядом с раввином, когда тот произнес роковые, как оказалось, слова, – негромко произнес Холберг. – И вы его уже назвали. Утром.

И я назвал это имя еще раз:

– Господин Леви. Мозес Леви. Но какое отношение он имел к режиссеру? Вы сказали – их что-то связывало в прошлом. Что-то, ставшее причиной убийства. Что именно?

– То, что они встречались, – ответил Холберг. Взгляд его был обращен в дальний, плохо освещенный угол чердака. – То, что они встречались в прошлом – вот причина убийства. Господин Ландау узнал в господине Леви человека, с которым встречался ранее. И господин Леви понял, что режиссер его узнал. Потому и убил. Он находился в коридоре в тот момент, когда доктор Красовски ушел, оставив незапертой дверь кабинета. Войти в кабинет и позаимствовать скальпель – дело нескольких минут, никто бы ничего и не заметил. А если бы и заметил, господин Леви легко мог бы объяснить, что спутал два кабинета – вполне извинительно для человека, впервые оказавшегося в медицинском блоке. Шкаф с инструментами хорошо виден из коридора при каждом открытии двери – как раз с того места, где сидят больные в ожидании вызова. На это я сам обратил внимание – когда приходил побеседовать с доктором Красовски.

– Да-да, это понятно, – нетерпеливо сказал я. – Но что там было, в этой их прошлой встрече? Что именно толкнуло Мозеса Леви на убийство?

– Обстоятельства встречи, – Холберг заглянул в кружку с остатками молока. Если бы вместо горячего белого раствора он пил кофе, я бы подумал, что он гадает на кофейной гуще. – Как, по-вашему, Вайсфельд, где они встречались?

– Насколько я помню, Ландау рассказывал, что они с женой бывали во Франции…

Холберг отрицательно качнул головой.

– Нет, – он поставил кружку на ящик, поднялся и подошел к окну. – Нет, доктор. В этом случае ваши слова о Марселе не вызвали бы у него удивления. Вспомните, что он сказал: «Из Марселя? А из Москвы у вас, случайно, не было пациентов?» Москва, Холберг, Москва. Столица Советской России. Вот где встречались господа Ландау и Леви до того, как встретились в Брокенвальде. В тридцать четвертом году.

– Даже если так, – сказал я, – что в этом страшного? Ну, да, возможно, они встречались в Москве. Действительно, это объясняет фразу, услышанную мной от Ландау. Теперь встретились в гетто. И что же?

Холберг помолчал немного.

– Это убийство, – негромко сказал он, – это убийство, Вайсфельд, – уникально. Помните, я говорил вам об иллюзии? О суррогате? В этом уникальность преступления, доктор Вайсфельд. Оно могло быть совершено только здесь. Только в Брокенвальде, месте столь же уникальном… – он вновь вернулся к своему ящику-креслу, сел. – Москва, доктор, Москва начала 30-х годов, десятилетней давности – это красная Мекка. Место паломничества левых интеллектуалов, коммунистов, социалистов, и так далее. Все они стремились попасть туда, в страну своей мечты…