Ангельский концерт - Андрей Климов

Я пожал плечами. Эдик и Женя, так их назвал Галчинский. Синяковы. Те, что доставили профессора на похороны Кокориных на своем «дэу». А потом эта Женя зачем-то осталась в доме, хотя и не входила в число близких друзей.

— Ей, видите ли, требуются любые записи отца и матери, пригодные для публикации. Каково?.. Я отвечаю — ничего нет, а она гнет свое. Через неделю следующий звонок и та же пластинка. Я, оказывается, обязан, это мой долг. Перед кем? Перед Евгенией, делающей свой маленький бизнес? В доме ни клочка исписанной бумаги, кроме кулинарных рецептов, старых открыток и деловой переписки отца в электронной почте. И еще конспектов институтских лекций матери. Это ее интересует? Вы меня понимаете — ровным счетом ни-че-го!

Я не стал его разубеждать. Дневник Нины Дмитриевны и тетрадь его отца для Павла Матвеевича все еще не существовали, и до поры я не собирался возвращать их из небытия.

— Кстати, а какого цвета машина у мужа Синяковой? — спросил я.

Кокорин-младший глотнул минералки и удивленно уставился на меня.

— Темный бордо. «Дэу» пятилетней давности. А зачем это вам?

— Так, к слову. — Я шагнул к столу, открыл кейс и аккуратно выложил на стол книгу, деньги и потемневший нательный крестик.

Я не верю психоаналитикам, но было что-то глубоко символическое в том, как он отреагировал. Библию Павел Матвеевич сразу отложил на свободный край стола, на крест посмотрел без любопытства, но с уважением, и тут же перевел взгляд на свернутые в трубку и перетянутые желтой резинкой долларовые купюры. Он даже убрал руки под стол, словно не решаясь к ним прикоснуться. Теперь мы оба смотрели на эти деньги.

— Пять тысяч пятьсот, — сказал я. — Пересчитайте.

— Да-да, — рассеянно согласился он. — Так вы говорите, это в камине, в кабинете отца?

— В тайнике под каминной доской. Ключ от него я оставил на столе в гостиной.

— Как вам удалось его обнаружить?

— Чисто случайно. Ключ лежал в пустой сахарнице из того сервиза, которым никто не пользовался. А вот чтобы найти подходящую замочную скважину, пришлось повозиться.

— Фантастика, — усмехнулся Кокорин. — Никогда бы не подумал, что отец… У нас с Анной и в мыслях не было…

Он не стал распространяться насчет того, чего у них не было в мыслях. Просто взял деньги, снял резинку и отправил ее в малахитовую пепельницу с бронзовой ящеркой на краю, а затем пересчитал, причем вышло у него не хуже, чем у банковской машинки. Последнюю пятидесятку, прятавшуюся внутри, Павел Матвеевич щелчком, как лишнюю карту, отправил на стол, и я увидел, что к ней приклеен листок из блока для записей, точно такой же, как тот, который Ева обнаружила в кухонном контейнере — голубоватый, с липкой полоской по краю.

Я мысленно обругал себя кретином. За то, что не догадался снять резинку. Чтобы пересчитать свою находку, мне показалось достаточным пробежаться пальцами по краю свернутой в трубку пачки.

Почти одновременно с Павлом Матвеевичем мы подались к центру стола. На листке черным фломастером рукой Матвея Кокорина было написано следующее: «Пять пятьсот. Долг Косте Галчинскому».

Дочитав, Кокорин-младший изменился в лице. Мобильник в кармане пиджака, висевшего на дверце шкафчика из карельской березы, сыграл первые такты «Love, love me do!..», но он его не услышал. Опустившись в кресло, Павел Матвеевич растерянно произнес:

— Не понимаю…

— В чем дело? — спросил я, но он уже владел собой.

— Какая-то чертовщина… При чем тут Галчинский?

— Тут я пас.

К предметам на столе я добавил связку ключей от дома на Браславской и секунду поколебался.

— Эта Библия… — Я протянул руку и положил на переплет книги, словно собираясь присягнуть. Кожа переплета, в прошлом алая, а сейчас сильно потускневшая и выгоревшая, показалась мне теплой, как у живого существа. — Это ведь довольно ценная вещь?

— Ничего примечательного. Не уникум. И стоимость ее не так уж значительна.

— Тогда вы не будете возражать, если книга некоторое время побудет у меня? Через пару дней я позвоню или сам загляну к вам. Возможно, тогда кое-что прояснится.

Из галереи я вышел с чувством исполненного долга. Оно даже усилилось, когда на углу площади Свободы и Монетного переулка я взглянул на часы. Без семи два. Я успевал к концу перерыва — как и обещал своему начальству. Оставалось пересечь сквер в центре площади с памятником вождю пролетариата, загаженным голубями. Сквозь ржавые кроны каштанов уже виднелись пилястры мрачного здания городской администрации, когда до меня дошло, что там творится неладное. Я ускорил шаг.

На тротуаре перед зданием шевелилась внушительная толпа. Еще издали я решил, что никакая это не демонстрация и не митинг — народ вел себя на редкость дисциплинированно, не скандировал, не размахивал флагами и был прилично одет. В стороне, у забора строящегося подземного перехода, стояли две пожарные машины, «скорая» и фургон МЧС. Пространство у входа и часть газона с голубыми елями были огорожены желтой пластиковой лентой, там прохаживался человек в камуфляже с мегафоном через плечо.

Я ввинтился в толпу, в которой было полно знакомых лиц — из тех, что ежедневно попадались на глаза в коридорах, и почти сразу натолкнулся на свою начальницу — даму лет пятидесяти, симпатичную и, несмотря на долгую чиновничью карьеру, не потерявшую чувства юмора. Она курила, торопливо затягиваясь и поглядывая на плотно закрытые двери здания. На плечах у нее был кожаный плащ внакидку.

— Что тут творится, Галина Львовна? — спросил я, забыв поздороваться.

— Башкирцев? — она не смогла скрыть удивления, обнаружив меня здесь. — Как ваш дантист?

— В хорошей форме, — сказал я. — Незабываемые ощущения.

Она усмехнулась, бросила взгляд на человека с мегафоном, а потом на окна третьего этажа, где располагался гуманитарный департамент. Все шторы на окнах кабинетов были задернуты.

Заметив мою недоумевающую физиономию, начальница спохватилась:

— Ах да, вы же у нас недавно, значит, не в курсе… Нас опять собрались взрывать!

— То есть как взрывать?

— Как обычно. — Она брезгливо затоптала сигарету. — Господи!.. Живем будто на вулкане, нервов не напасешься…

— Это что, серьезно? — спросил я.

— Да бросьте вы, Егор Николаевич. — Она неожиданно подмигнула и невесело рассмеялась. — Мы что, дети? Просто кому-то срочно понадобились документы, к которым в обычном режиме доступа нет. Лично я на вашем месте отправилась бы домой.

Упрашивать меня не требовалось…

Еще не было трех, когда я швырнул кейс под вешалку, крикнул: «Привет, детка, я уже дома!» — и прошествовал к холодильнику, чтобы соорудить себе бутерброд толщиной с учебник по морскому торговому праву. Меня не удивило, что Ева не отозвалась и даже не спросила, почему я так рано, — должно быть, до сих пор дуется.