Последний кайдан - Элла Чак

– Этого никогда не будет! Ты останешься, пока защитник Окуры не решит, что с тобой делать! Если он решит убить тебя – знай, никто не протянет руки! Никто!

– Вы не можете убить меня! Я же… Я ничего не сделала!

– Прощай, Мэй. Мне жаль, но тебе не повезло родиться Куроки.

– Стойте! Помогите! Прошу, не оставляйте здесь!

Я вскинула руки, но дверца колодца захлопнулась. Что-то лязгнуло, скрипнуло. Раздался шорох сандалий, и всё затихло. Затихло всё, кроме меня! Сначала всхлип, затем истерика, а после ор. И снова, и опять, пока я не осознала, что мне конец.

В полной темноте и кромешном мраке я могу и с открытыми глазами лежать. Тьма стала осязаемой, густой и тягучей. Она проникала под кожу, заполняя меня, как сосуд. Удивительно, что я не переломала ноги, упав с высоты шестого или седьмого этажа.

Будет ли отец искать меня? А Чиби и Оками? Им не пробраться. На этой земле защита от таких, как они. Значит, вот тут я и погибну? Здесь испущу дух от голода и жажды?

Аои ошиблась! Моя мама не могла никого убить! Пусть она Куроки – ну и что? Мы такие же, как все. Я пытаюсь получать хорошие оценки на годовых экзаменах, состою в школьном театральном клубе, где, правда, пишу сценарии и никогда не выступаю сама. Меня воспитали удобной и послушной. Как Аои только представить смогла, что я способна убить человека?

От этих размышлений полились слёзы и ладони покрылись льдом. Ну хоть к голове приложить есть что. Лоб и затылок продолжали изнывать от приступа мигрени, усиленной многократно истерикой. Моё пока ещё живое тело позволило провалиться в сон. Кажется, я отключилась на много часов, а проснувшись, уже не понимала – открыты у меня глаза или нет.

Я ничего не видела.

С тех пор как рухнула в стог, я боялась пошевелиться и потерять точку над головой, где вот-вот распахнётся (так я думала) спасительный люк, Аои-сан спустит верёвочную лестницу, и меня поздравят с прохождением квеста. Ведь всё это розыгрыш? Развлечение для туристов?

Только… Аои не приходила. В животе начало урчать, а ещё мне хотелось в туалет. Но я терпела и ждала.

Прошло ещё несколько часов, и терпеть дальше стало невмоготу. Я ничего не могла разглядеть. Ничего. Ни единого просвета, щели, лучика. Ни сверху, ни вокруг.

Щупая руками пространство, я ползла на коленях, когда раздался звук. Короткий щелчок где-то в двадцати сантиметрах от моей груди.

– Что это?..

Рука коснулась болтающегося кулона – половинки Микки-Мауса. Теперь он не был один, к его магнитному срезу прикрепилась Минни-Маус на свисающей цепочке. Вторая мышка примагнитилась к моей половинке.

– Кулон Хаги-сенсей! Моей воспитательницы! Как он сюда попал? Где Хага-сенсей? Неужели… она была здесь?

Я позвала её, но темнота не ответила. Накинув цепочку с Минни себе на шею, я поползла дальше. Соорудила из травы выступ и начала прокладывать руками тропу, убирая ладошками сено. По углублению я всегда смогу вернуться в ту точку, куда упала. Так я и двигалась, двигалась, но никак не могла упереться в стену или перестать ощущать траву под руками. Решив, что с меня достаточно, я вырыла круг и устроила в центре туалет, пометив это место двумя торчащими горками из травы.

Всё, что у меня было, – мои слух и обоняние. И никакого зрения. Кажется, я перестала моргать.

– Живая вода… Хоть что-то.

Но это «что-то» было собрано руками Оками. И глоток зарядил энергией столь мощной, что я еле сдержала себя, чтобы не перейти на бег внутри бесконечного склепа.

– А что меня сдерживает?

Я вцепилась руками в лямки рюкзака и побежала вперёд. Через пять минут сообразила вытянуть руку на случай, если врежусь в стену.

Но стена не появилась. Я запыхалась и рухнула, распластав руки. Почему-то рассмеялась – так мне было хорошо просто бежать, просто дышать, вдыхать аромат травы и махать руками и ногами, словно я делаю снежного ангела. Я смеялась, бегала, искала выход, хохотала, кричала, звала Хагу-сенсей.

Прошёл час.

Прошёл день.

Неделя, две, три.

Прошёл месяц.

Я научилась определять время, когда ко мне стали прибегать мыши-полёвки. Они всегда сбегались на рассвете, потом отправлялись на поиски зёрен, а в сумерки возвращались. Я позволяла им спать на моём тёплом теле, и в ответ они грели меня. Мы разговаривали, и некоторые мне отвечали. Они научили меня слышать то, что другие видят, и видеть то, что другие слышат. Полёвки принесли пластиковую карту, похожую на пропуск, потом ещё одну и два человеческих зуба. Не знаю, что это значило, но их дары я сунула в карман с благодарным поклоном.

Через две недели я не боялась бегать без рюкзака. Я всегда знала, где он и как его найти. Полёвки сбегались на мой немой клич. Одного глотка из фляги мне хватало на весь день. Голода не было, усталости тоже. И в какой-то момент я забыла, что должна выбраться на поверхность. Здесь был мой мир, мой дом, мои полёвки и бесконечное поле высушенной травы, от которой пахло расплавленным воском.

Когда полёвки заполонили всё моё тело – лицо, голову, волосы, и даже на язык села одна, – я распахнула глаза и увидела всё вокруг их глазками. И тем, что я увидела первым… был самурай.

Самурай сжимал кисть для рисования и выглядел, будто дымка, сотканная из тумана.

– Вы… видите меня? – еле выговорила я с мышью во рту.

– Кто ты? Ты… мёртвая? Дух! Злой дух!

Его голос дрожал.

– Вы тот самый самурай? Я вас узнала… я рисовала вас…

Я увидела, что у него такие же глаза, как у меня, и даже ямочка возле левой губы была точь-в-точь как у женщин по линии мамы.

– Самурай Куроки…

– Дух! Ду-у-ух!!!

Он уронил кисть на рисунок.

– Ты злой дух?! Говори! Ты мёртвая дева юрэй?!

Оставалось только пожать плечами.

– Это вы давно мёртвый, Куроки. Вы все мертвы. Из-за вас я здесь. Из-за вас я не знаю, где земля, а где небо. Так куда мне идти? Вверх или вниз? В прошлое или в будущее?

Он никогда не успевал ответить. Меньше бы визжал и носился! Ещё самурай называется! Испугался меня – девчонки, запертой в подвале, пусть и облепленной мышами с головы до ног.

Я научилась быть мышью. Целый день могла играть в прятки с новыми