Земля мертвецов - Роберт Райан

Блох заказал к кофе шнапс: истрепанные нервы заставили забыть о решении встретить Хильду с ясной головой. Конечно, она могла и не приехать. Не получила телеграмму или не сумела попасть на поезд. Хотя те, кто едет к раненым родственникам и любимым на фронт и в прифронтовую полосу, нынче получают привилегии от железной дороги. «Пожалуйста, пусть приедет! – умолял он неизвестно кого. –  Пожалуйста!»

Он обвел взглядом зал кафе. Все здесь были старше его чином, но Блоха это не волновало. Люкс достал ему мундир элитной штурмовой части, возвышавший его над всеми этими местными лейтенантами и капитанами, копившими жирок на задницах за конторскими столами. С повязкой на лице – мало кто из здешних офицериков был ранен в бою, –  в новенькой форме, он произвел впечатление даже на бельгийца-официанта.

Один из офицеров – риттмейстер транспортного корпуса – перехватил его взгляд на компанию штабных писарей и ответил вызывающим взором. У риттмейстера было худое надменное лицо и дуэльный шрам на скуле – Блох всегда подозревал, что такие шрамы остаются скорее от дрогнувшей при бритье руки, чем от поединка чести. Блох выдержал взгляд транспортника и недрогнувшей рукой опрокинул в рот рюмку шнапса. Риттмейстер поморщился и повернулся к своим штабным приятелям. За пивом он бросил какое-то замечание, вызвавшее в компании смешки. Блох представил его в перекрестье прицела обещанного маузера и подумал, во что превратят этот череп новые патроны Spitzgeschoss mit Stahlkern.

– Эрнст?

Оклик застал его врасплох, он чуть не опрокинул столик, вскакивая на ноги. Хильда немного похудела, побледнела и одета была в черное, как вдова.

Он потянулся к ее щеке, бережно погладил мозолистыми пальцами. Ничего мягче ему не приходилось касаться. В груди встал ком, подступили слезы. Красота площади накрыла его, а хрупкая, как дрезденская статуэтка, фигурка Хильды едва не сломала. Почудилось, будто девушка пришла на его похороны.

– Садись, пожалуйста, –  выговорил он, махнув, чтобы принесли еще кофе.

– Эрнст… лицо… Что с тобой? В телеграмме ты не писал, что ранен.

Он потрогал забытую повязку.

– Это ничего. То есть заживет. Пока выглядит нехорошо. Доктора беспокоились, как бы ты не сбежала от меня с визгом.

Она коснулась его руки, и он придержал ее пальцы другой, чтобы не спешила убрать.

– И не подумаю. Ты прекрасно выглядишь. –  Она набрала в грудь воздуха и слишком торопливо забормотала: – Мать не хотела меня отпускать. Карл погиб. Только на прошлой неделе похоронили. В него стреляли. Он выжил, но рана… аэроплан загорелся при падении, уже за линией фронта. Солдаты бежали к нему, но… – Она закрыла глаза не в силах продолжать.

– Жаль. Хороший был мальчик.

– Мальчик, да… мы еще в трауре. Мать сказала, что мне ехать неприлично. А отец – что отказаться от тебя, героя войны, было бы бесчестьем.

Блох невесело хохотнул:

– Твой отец на моей стороне?

– Да.

– И это он называл меня раньше деревенщиной? – Блох тогда только познакомился с Хильдой – два клуба туристов разбили лагеря на соседних пригорках прекрасным, бесконечным летом 1911 года. –  Я потрясен!

– Война все изменила, –  с болью сказала она. –  Даже отца.

Блох кивнул.

– Как там, дома?

– Ну беднее, конечно. Нам не так плохо, потому что…

«Потому что твоя семья владеет большим магазином», –  едва не договорил за нее Блох.

– А ты? Там ужасно, да? Я каждую неделю смотрю хронику.

«Какую хронику?» – удивился Блох. Он никогда не видел операторов государственных киностудий на передовой. Ходили слухи, что для них где-то разыгрывают сражения нанятые актеры: изображают чистенький, девственный цвет германского мужества, одерживающий победы над грязными французскими крысами и трусливыми британцами. Хроники, которые им показывали в резерве, мало походили на знакомую жизнь: на часы под обстрелом на нейтральной полосе и дни в бетонных бункерах, похожих на пещеры троглодитов.

– Эрнст?

– Извини.

Он опомнился, рывком вернувшись к действительности.

– Я спросила, как там? У тебя есть друзья? Товарищи?

Он помешал ложечкой в новой чашке кофе.

– Мой навод… – не хотелось объяснять ей, что такое наводчик. –  Есть… трудно сказать.

– Ты побывал в бою? В письмах ничего не рассказывал.

– Не то чтобы в бою. Стычки бывали. Письма, ты же знаешь, просматривает цензура. Для безопасности.

– Я даже не знаю, где служил Карл. Он все описывал, как восхитителен полет. Какая радость парить в чистом небе. И еще атаки на аэростаты заграждения, волнение и ужасы схваток…

– Это другое дело, –  перебил ее Блох.

Глядя из окопной грязи, трудно было не завидовать летчикам. Те не располагали тактическими сведениями, которые могли бы выдать в письмах. Зато им было что описывать – возвышенное, заслуживающее восхищения. В своем уголке войны Блох ничего возвышенного не видел.

Он вспомнил слова снайпера, вернувшегося с побывки: «Дома не понимают. Не могут понять. Кто не был в окопах, не поймет, каково это. Не стоит тратить слов».

– Я про войну на земле. Давай пройдемся. –  Он вдруг встал, оставив на столике больше, чем следовало. –  Подышим воздухом?

– Дождь идет, Эрнст.

– Маленький. У тебя зонт, у меня плащ.

– Если надо…

Риттмейстер взглянул на Блоха, потом на Хильду, и девушка, почувствовав его взгляд, оправила платье. Глаза офицера медленно, вбирая каждый дюйм, обводили ее фигуру. Траурный наряд не остудил его похоти.

Блох шагнул было к наглецу, но почувствовал на своем локте руку Хильды:

– Эрнст, прошу тебя! Что случилось?

Они быстро вышли из кафе и через площадь направились к ратуше.

– Эрнст, помедленнее, пожалуйста. Все ведь хорошо? Ты так напрягся. Как натянутая проволока.

«Какое же – хорошо? – чуть не вырвалось у него. –  Ничего и никогда уже не будет хорошо».

– Конечно, все хорошо, раз ты здесь. Извини меня. Просто тот человек так на тебя посмотрел… я отвык от женщин, а теперь, когда ты здесь, не хочу тебя делить. Ни с кем.

– И не надо.

Он не удержался, выпалил то, о чем думал:

– Ты сможешь остаться? На ночь? Поужинали бы. Вместе. –  Он сообразил, как это звучит. –  То есть ты могла бы переночевать в женском общежитии, если такое найдется.