Азазель - Борис Акунин

В обществе Лизаньки («Лиззи» у Эраста Петровича как-то неприжилось) одинаково хорошо и говорилось, и молчалось.

Вагон мерно покачивался на стыках, поезд, время от временипорыкивая гудком, мчался на головокружительной скорости через сонные, окутанныепредрассветным туманом валдайские леса, а Лизанька и Эраст Петрович сидели впервом купе на мягких стульях и молчали. Смотрели в основном в окно, но повременам взглядывали и друг на друга, причем если взгляды ненарокомпересекались, то это было совсем не стыдно, а наоборот, весело и приятно. Фандоринуже нарочно старался оборачиваться от окна как можно проворней, и всякий раз,когда ему удавалось поймать встречный взгляд, Лизанька тихонько прыскала.

Говорить не следовало еще и потому, что можно было разбудитьгосподина барона, покойно дремавшего на диване. Еще не так давно АлександрАполлодорович увлеченно обсуждал с Эрастом Петровичем балканский вопрос, апотом, почти на полуслове, вдруг всхрапнул и уронил голову на грудь. Теперьголова уютно покачивалась в такт стуку вагонных колес: та-дам, та-дам (туда-сюда,туда-сюда); та-дам, та-дам (туда-сюда, туда-сюда).

Лизанька тихо засмеялась каким-то своим мыслям, а когдаФандорин вопросительно посмотрел на нее, пояснила:

— Вы такой умный, все знаете. Вон папеньке и проМидхат-пашу объяснили и про Абдул-Гамида. А я такая глупая, вы даже непредставляете.

— Вы не можете быть глупая, — с глубокимубеждением прошептал Фандорин.

— Я бы вам рассказала, да стыдно… А впрочем, расскажу.Мне почему-то кажется, что вы не будете надо мной смеяться. То есть вместе сомной будете, а без меня не будете. Правда?

— Правда! — воскликнул Эраст Петрович, но бароншевельнул во сне бровями, и молодой человек снова перешел на шепот. — Янад вами никогда смеяться не буду.

— Смотрите же, обещали. Я после того вашего приходапредставляла себе всякое… И так у меня красиво получалось. Только жалостливоочень и непременно с трагическим концом. Это из-за «Бедной Лизы». Лиза и Эраст,помните? Мне всегда ужасно это имя нравилось — Эраст. Представляю себе: лежу яв гробу прекрасная и бледная, вся в окружении белых роз, то утонула, то отчахотки умерла, а вы рыдаете, и папенька с маменькой рыдают, и Эмма сморкается.Смешно, правда?

— Смешно, — подтвердил Фандорин.

— Просто чудо, что мы так на станции встретились. Мы кma tante[37] погостить ездили и должны были еще вчеравернуться, но папенька в министерстве по делам задержался и переменили билеты.Ну разве не чудо?

— Какое же это чудо? — удивился ЭрастПетрович. — Это перст судьбы.

Странное в окне было небо: все черное, а вдоль горизонтаалая кайма. На столе уныло белели забытые депеши.

* * *

Извозчик вез Фандорина через всю утреннюю Москву отНиколаевского вокзала в Хамовники. День был чист и радостен, а в ушах ЭрастаПетровича все не умолкал прощальный возглас Лизаньки:

— Так вы непременно приезжайте сегодня! Обещаете?