Гордиев узел - Бернхард Шлинк

— Я знаю, вы сказали все, что вам велел передать ваш долбаный кузен, и больше вы ничего не знаете. Но может, вы вовсе не кузен этого кузена, а сами и есть этот кузен? И никакого другого кузена вообще нет? А если он есть, то кто он и где? У вас ведь с ним есть связь? А может, это вовсе не кузен, а дядюшка?.. — Бьюканен впился в Георга хищным взглядом.

Георг рассмеялся:

— Не имея кузена, я сам кузеном быть не могу. А если серьезно: зачем мне разыгрывать комедию с кузенами? Что же касается связи — я не могу связаться с кузеном, он сам связывается со мной.

Бьюканен поднял руки и хлопнул обеими ладонями по столу:

— Черт бы вас побрал! Вы хоть знаете, что у меня сегодня случилось? Я по ошибке отдал не того щенка. Моя собака, золотистый ретривер, ощенилась, и шесть щенков мне, конечно, ни к чему, но одного я хотел оставить. И вот именно этого я и отдал!

— Так заберите его обратно.

— Заберите, заберите! Я отдал его своему шефу. И вы хотите, чтобы я сказал ему, что этот щенок недостоин быть его собакой и ему лучше найти себе другого?..

Георг встал:

— Рад был с вами познакомиться. Желаю вам удачи с вашим щенком.

— Да начхать вам на моего щенка. — Бьюканен проводил его до двери. — Счастливо.

Включив радио на полную громкость, Георг помчался вниз по серпантину. Ветер раздувал ему рубашку, и она хлопала, как парус. «Я сделал это! — ликовал он. — Это, друг мой Бентон, начало твоего конца. Как бы там Бьюканен ни отнесся к моему рассказу, твоя роль в этой истории будет нравиться ему все меньше и меньше. Бентон, безмозглый ты идиот! Плевать, в чем конкретно заключается твое паскудство, но то, что ты паскуда и ублюдок, — это факт, а паскуды и ублюдки нам здесь ни к чему! Жаль, Джо, что ты, возможно, так и не узнаешь, что это я вырыл тебе могилу. Бьюканен не станет тебе обо мне рассказывать, как и ты не рассказал ему обо мне. Ну ничего, я как-нибудь переживу это огорчение».

Георг хихикнул. «Сейчас на повестке дня — русские. А почему бы не подключить еще и китайцев, ливийцев, израильтян и южноафриканцев? Слить их в одну банку, как зверский коктейль, в котором смешивают как попало самые крепкие напитки, так что выпивший его начинает бегать по стенкам. Если мир сходит с ума и готов плясать нагишом, то почему бы не под мою дудку?»

Джилл вернула его в реальность. Она лежала с открытыми глазами и хныкала. Ее только что вырвало. Фирн поставила диагноз: расстройство желудка. Георг видел, что бедной малявке плохо, и мучился угрызениями совести, вполуха слушая Фирн, которая что-то говорила о кока-коле.

— Какая кока-кола? Зачем?

— При расстройстве желудка всегда пьют кока-колу. Ты что, не знаешь? Моя мать даже держала в доме бутылочку с сиропом, из которого ее делают.

— Ты что, серьезно считаешь, что Джилл нужно выпить кока-колы? Сколько тебе было лет, когда твоя мать лечила тебя этим домашним средством?

Георг терпеть не мог даже само это выражение «домашнее средство». Для него «домашнее средство» означало чай из полыни, липовый цвет, настой ромашки, обертывание голеней, французская водка. Но чтобы кока-кола?.. Вот уж действительно Новый Свет!

Фирн была в отчаянии от его несообразительности:

— Конечно, я не помню, в два месяца мне давали кока-колу или в пять. Но сколько я себя помню, меня всегда в таких случаях лечили кока-колой.

В конце концов они достали из холодильника банку кока-колы, Георг взял Джилл на руки, обмакнул мизинец в коричневую жидкость и сунул его в рот Джилл. Она принялась сосать. Он проделал то же самое трижды:

— Ну что, может, хватит?

Фирн внимательно следила за лечебной процедурой. Откинув со лба прядь волос, она сказала твердо, как будто точно знала дозировку:

— Дай ей еще два пальца.

Георг повторил манипуляцию еще два раза, потом стал расхаживать с Джилл на руках по террасе, по комнатам, спустился по лестнице в подвал, где хранились инструменты и стояла стиральная машина, снова поднялся наверх. Все это время он тихонько разговаривал с Джилл, бормотал всякую чушь про маму и про папу, про Померанию, про «Ослиную шкуру».[41]Выйдя опять на террасу, он увидел, что она уснула. Он осторожно присел на край шезлонга и задумался, глядя на дорогу, машинально насчитал пять разбитых, ржавых машин на обочине, три парусные лодки на заливе и проводил взглядом летящий на север цеппелин.