Врата ночи - Татьяна Степанова

Поволок меня из вестибюля в музей. А тут наши гурьбой по лестнице спускаются — в чем дело, спрашивают? Что случилось? А Серега как ненормальный кричит: идемте все со мной, я сейчас через зал шел, а там...

Ну, Кать, ты ж Серегу знаешь. Он от всех этих ископаемых экспонатов оторваться не в силах. А музей институтский первоклассный, там вещи из археологических экспедиций выставлены и вообще разные редкости. Ну, Серега, естественно, не мог туда нос не сунуть. А там в зале видак — я ж говорю: Ну, Сережка и кричит мне: «Я на экран глянул, а там запись какая-то дикая, кошмарная. Убийство заснято! Человека убили — идемте, вы сами должны это увидеть».

Ну что ты скажешь? Пошли мы, конечно. Ввалились всей толпой в зал. Я видак включил — на пленке развалины какие-то. Тут кто-то из музейных сотрудников — они на крик сбежались — поясняет: это, мол, фильм о находках в древнем Уре. Я пленку туда-сюда перемотал — фильм и фильм. Там еще кассет была целая стопка. Мещерский орет: «Я видел, видел, убийство на пленке заснято!» Ну стали мы с ребятами кассеты смотреть. Ничего. Фильмы об институте, о юбиляре, потом какие-то красивые видовые съемки. Ничего такого — река, пустыня.

Тут наши мне тишком: чтой-то, мол, с Серегой? Вроде и за воротник особо не заливал? Мерещится, что ли, уже среди бела дня? Я их успокаивать, а Серега в бутылку полез: «Я этот ужас видел своими глазами, до конца дней не забуду, а вы мне не верите!» Короче, скандал.

Ну, кое-как замяли. Приехали на Воробьевку. Естественно, настроение уже не то. Серега мрачный, как сатана. На меня же и собак спустил: «Я тебе как другу, а ты не веришь». А я что? Я ничего, — Кравченко всплеснул руками, словно моль ловил. — Я даже думать не знаю что. Стал его утихомиривать. Кончилось тем, что он там в ресторане нализался вконец. Это Серега-то, трезвенник наш! Ну и... Все рвался куда-то — надо, мол, сказать, сообщить об убийстве, я, мол, видел. В общем... В общем, Катя, я решил: нельзя его такого одного домой отпускать.

— Правильно сделал, — лаконично подытожила Катя. А сама подумала: чтобы понять, что с ними произошло, надо хотя бы дать им время протрезвиться. — Он, кажется, вышел наконец из ванной. И кофе уже готов. И вообще, два часа ночи. На сегодня предостаточно. И для тебя, и для него. Завтра успокоится, сам толком объяснит, что он такое там видел и что его так смертельно напугало.

Кравченко глазами указал на дверь. Катя обернулась. Мещерский, вцепившись в дверной косяк, возник на пороге кухни.

— Почему ты решила, что я испугался? — спросил он хрипло. Голос его дрогнул. Катя и Кравченко переглянулись.

* * *

ЕСТЬ ДНИ, КОТОРЫЕ ЛУЧШЕ ЗАБЫТЬ. Никита Колосов сто раз был готов подписаться под этой фразой. Но говорить легко. А вся беда как раз и заключалась в том, что, как ни старайся, такие дни просто невозможно вычеркнуть — они врезались в память намертво, причиняя боль.

Этот допрос он охотнее всего перепоручил бы кому-нибудь из своих подчиненных, однако...

— Мы должны четко представлять себе, что видела и слышала Медведева. Я вот протокол ее первоначальных показаний читаю. Местные сотрудники опросили ее впопыхах и очень поверхностно. Не обратили внимание на многие детали, не уточнили, не перепроверили. Я понимаю, она девчонка еще зеленая, в шоке была, плохо ей стало. Но сейчас-то она уже в норме? Ну вот и выясняйте. Это наш единственный свидетель. Необходимо срочно ее передопросить. Ни в коем случае не тяните с этим.

Поручение допросить свидетеля Настю Медведеву тринадцати с половиной лет, учащуюся Знаменского художественно-промышленного колледжа, было отдано старшим следователем областной прокуратуры начальнику отдела убийств областного главка Никите Колосову жестким приказным тоном. Но огрызаться Никита не собирался. Следователь был абсолютно прав: там, в Знаменском, местные сыщики просто лопухнулись. И хотя в душе Колосов охотнее всего переадресовал бы проведение этого допроса кому-нибудь из своих в отделе по раскрытию убийств, он знал: как бы ему ни хотелось, так он не поступит. Потому что он сам, как и следователь прокуратуры, хотел знать, что же на самом деле произошло с девочкой, перед тем как она увидела ЭТО и от ужаса лишилась чувств.

Настю Медведеву привезли в управление розыска на Никитский переулок к десяти часам утра. Ее сопровождала мать, но мать попросили подождать в соседнем кабинете. Колосов хотел поговорить с Настей с глазу на глаз.

Девочка вошла, тихо поздоровалась, села на стул. Нескладный, смешной и милый подросток: веснушки, пухлые губки бантиком, ямочки на щеках, русые волосы перетянуты резинкой в хвост, умопомрачительное количество тоненьких металлических колечек на тонких детских пальцах, светлые ресницы и...

Настя подняла глаза, и Колосов почувствовал, как сжалось его сердце — у милых смешных подростков, у этих унизанных «недельками» девчушек не может быть, не должно быть такого испуганного, затравленного взгляда, таких скорбных складок у губ, такого недетского страдания на лице.

— Настя, как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Получше?

— Да, — девочка отвечала очень тихо.

— А что врач сказал?

— Сотрясения нет. Ушиб.

— Голова больше не кружится?

— Нет.

— Ты можешь мне рассказать, что произошло?

— Я уже рассказывала.

— Я знаю. Но мне необходимо знать. Понимаешь?

— Да. Понимаю.

Он слушал ее, сверяясь с текстом первоначального опроса, снятого Знаменскими оперативниками прямо там, на месте, в присутствии врача «Скорой», вызванной перепуганными пассажирами электрички, нашедшими Настю и поднявшими тревогу.

Итак, согласно показаниям, вчера в половине двенадцатого ночи Настя Медведева вместе с подругами по колледжу на предпоследней вечерней электричке возвращалась в родное Знаменское из Москвы с концерта любимой рок-группы в Лужниках. Девочки так припозднились с разрешения родителей — ведь возвращались они домой большой компанией, да и жили все в соседних домах. От платформы до микрорайона тоже было недалеко: через аллею городского парка, рассеченного улицей Первопроходчиков.

— Настя, когда ты с девочками шла по аллее, вы кого-нибудь видели? Ты вот говорила, вроде заметила что-то? — спросил Никита.

— Я видела автомобильные фары в конце аллеи, на перекрестке.

— Машина проезжала или стояла?

— Проезжала. Фары нас ослепили.

— Ты не заметила, какая это была машина?

— По-моему, большая, грузовая. Гудела так... с напрягом. Но было темно. А когда мы дошли до перекрестка, ее уже там не было.

— Там ты и рассталась с подружками?

— Да, они в семнадцатом доме живут, а я в двенадцатом.

— Блочный, десятиэтажка. И как раз на перекрестке улицы Первопроходчиков и улицы Южной. Когда ты шла к дому, что ты видела и слышала?

— Это не совсем у моего дома, это было ближе к аллее. — Настя сглотнула. — Я в первом подъезде живу, если идти по Южной, то мне чуть ли не весь дом обходить нужно. Я и свернула — там дорожка асфальтовая к гаражам. Так ближе.