Уснуть - Келли Тейлор

После того как Бекка рассказала о смерти моих коллег, я не ела два дня. Разве я могла спокойно жевать хлопья и попивать чай, будто ничего не произошло? Разве я могла смеяться и болтать с медсестрами, когда Питер и Фредди лежали в морге? Я просто плакала. Плакала, плакала, отмахивалась ото всех, кто приходил навестить меня, зажмуривалась, лишь бы только не видеть на их лицах сочувствия, которого я не заслужила. Только когда доктор Новак пригрозил, что мне установят питательную трубку, если я не начну есть, мне пришлось согласиться на половинку тоста.

– Анна. – Алекс касается моего плеча. – Нам пора идти. Сейчас уже начнут.

Я пятнадцать минут не могла выйти из квартиры и сесть в машину, а теперь, когда мы на кладбище, не хочу выходить на улицу. После аварии меня пугает все, что связано с вождением: скорость, близость других машин, повороты на круговых перекрестках. Я смогла доехать домой из больницы лишь потому, что всю дорогу не открывала глаз, а Алекс поставил на повтор мой любимый альбом. Я так вцепилась в ремень безопасности, что, когда мы наконец остановились у нашего дома, мои пальцы покраснели и онемели. Сейчас я прижимаюсь пылающей щекой к оконному стеклу. Оно холодит кожу, но внутри меня все по-прежнему горит и ноет от страха.

– Алекс, я не могу. Что… Что я скажу его родителям?

– То, что обычно говорят в подобных ситуациях: «Сожалею о вашей утрате» – и так далее и тому подобное. Можешь вообще промолчать. Анна, ты звонила им на прошлой неделе. Ты не обязана проходить через это снова.

Два дня я собиралась с силами, чтобы позвонить Морин и Арнольду Кроссам. Питер был моим подчиненным. С моей стороны было вполне логично им позвонить. Но именно я вела машину, которая вылетела с трассы, я убила Питера. Если бы я сосредоточилась на дороге, если бы смотрела по сторонам, а не пялилась на Фредди в зеркало заднего вида, то увидела бы громадный грузовик, который летел на нас со средней полосы. Какой-нибудь маневр мог бы нас спасти. И Питер был бы жив. Если бы я дала Фредди открыть окно, если бы меня не захлестнула злость из-за того, что он сказал обо мне накануне, тогда я не разрушила бы жизни трех человек и их близких.

Я позвонила родителям Питера по городскому. Ответил друг семьи. Он повторил мое имя так громко, будто решил объявить на весь дом. Повисла пауза, затем послышался тихий женский голос:

– Я не хочу с ней разговаривать.

Потом голос пожилого мужчины:

– Я поговорю.

Мне стало дурно. Это отец Питера. Когда он взял трубку и поздоровался, у меня пропал дар речи, я несколько секунд не могла вымолвить ни слова. Простите, наконец сказала я, а потом повторила еще раз и еще. Простите, простите. Я никогда себе этого не прощу. Наступило молчание, длившееся целую вечность, и я морально приготовилась к потоку обвинений. Я это заслужила.

Но Арнольд просто сказал:

– Мы скучаем по нему.

По моим щекам покатились слезы.

– Мы очень скучаем, – добавил он. – Каждый раз, когда звонит телефон, мы думаем, что это Питер, что он хочет узнать, не прошла ли спина у Морин, или попросить совета по садоводству. Иногда мы… – Его голос дрогнул, Арнольд закашлялся и громко шмыгнул носом. – Говорят, водитель, который наехал на вас, уснул за рулем. Дело не в алкоголе и не в наркотиках. Полиция считает, что это был микросон длиной не более тридцати секунд. Скажите, что Питер не страдал, – умолял он. – Просто скажите мне это.

– Анна. – Алекс легонько толкает меня локтем. – Ты слышала, что я только что сказал?

– Нет. Прости, я…

– Анна, они не винят тебя в том, что случилось. Никто не винит.

– А как же отец Фредди?

– Он злился. У него же сын только что умер. Прости, – быстро извиняется Алекс, когда я резко поворачиваюсь к нему. – Я знаю, знаю.

Я не выдержала бы два подобных разговора подряд, поэтому позвонила Стиву Лэнгу на следующий день. Когда я набирала номер, мои руки все еще дрожали, но я уже не испытывала такой паники, как накануне. Я знала, что меня ждет – отцовская боль, тоска, скорбь и неверие, – и решила, что в этот раз буду более поддерживающей. Расскажу, как сильно Фредди любили на работе, перечислю его достижения и терпеливо отвечу на любые вопросы, если Стив Лэнг захочет меня о чем-нибудь спросить.

Вот только Стив оказался совсем не таким, как Арнольд Кросс. Когда я представилась, он словно с цепи сорвался. Как я посмела позвонить ему, скорбящему отцу? Его сын погиб по моей вине – моей и компании, в которой я работаю. Есть ли у меня дети? Представляю ли я, через что ему пришлось пройти, видя, как сын умирает на его глазах? Я хотела извиниться, но он только сильнее разошелся. Водила ли я раньше машину в таких опасных погодных условиях? Нарушала ли я правила? Ловили ли меня за превышение скорости, выплачивала ли я кому-нибудь страховку? Мне оставалось только в ужасе смотреть на белую стену перед собой, пока он разражался гневной тирадой, изливая свою злобу и боль.

Я не стала звонить Мо или его родителям. Еще в больнице я спросила медсестру, можно ли воспользоваться инвалидной коляской и навестить его, но выяснилось, что он не хочет ни с кем разговаривать. Когда я снова спросила об этом через несколько дней, мне сказали, что Мо не желает меня видеть и не надо больше беспокоить его.

Голос Алекса возвращает меня к реальности:

– Прокурор не выдвинул против тебя обвинений. Он скорее упечет водителя грузовика.

– Может, Стив Лэнг был прав. Я никогда не водила в такой гололед и…

– Мы едем домой. – Алекс заводит машину. – Не стоило сюда приезжать.

Я кладу руку на руль.

– Нет! Я должна это сделать.

В церкви почти не осталось места, и нам приходиться ютиться у самого порога. Справа я упираюсь в Алекса, а слева меня постоянно толкает высокий лысый мужчина. Впереди все кутаются в пальто и шарфы, несмотря на оранжевый свет расставленных вдоль скамей газовых обогревателей. Тим, мой начальник,