Капкан для белой вороны - Наталья Саморукова

– Да уж… Я бы конечно сам предпочел решать, нервничать мне или нет, но коль уж ты решила… что ж…

– Да что такого??? Мы просто пили кофе!

– Насть, не юродствуй. Мне прислали фотографии ваших утех. И не надо говорить, что они старые. У тебя в ушах серьги, которые я подарил тебе на день рождения. Они существуют в единственном экземпляре.

– Это бред, бред, бред! Это какой то монтаж, какая то ересь!

– Я делал экспертизу – снимки подлинные. Думаю, дальнейший разговор не имеет смысла. Все кончено. Пока, Настя. И не звони мне, я все равно не стану с тобой разговаривать.

– Лешаааа!!! – завыла я в трубку, но она уже издевательски пищала мне в ухо.

* * *

Я тут же набрала номер его канадского мобильного. Прослушала автоответчик, набрала номер квартиры, которую он снимал в Торонто, и еще раз прослушала автоответчик. Слезы душили меня, а в голове словно взрыв произошел. Мысли в припадке скакали в раскалывающейся на части голове, ни одной дельной. Какие утехи? Какие фото? Я, будучи в здравом уме и трезвой памяти, совершенно точно уверена – с Генрихом мы расстались у метро. Он попытался поцеловать меня на прощание в щеку, но я ловко увернулась. В кафе я пришла первая, он подоспел с букетом цветов, который я благополучно проигнорировала. Повод для рандеву оказался, как я и предполагала, высосанным из пальца. В течение минут сорока гражданин Соболев пытался убедить меня, что отношения между нами не заржавеют до самой пенсии, даже если мы будем видеться раз в пятилетку, потому что именно он, как никто другой, понимает мою самобытную натуру. Я равнодушно кивала и как только возникла пауза в его монологе, сослалась на крайнюю занятость и поднялась с места. Он увязался следом. Но только до метро!

Лешкины телефоны игнорировали мои мольбы, вежливо предлагая оставить сообщение. Я оставила их штук двадцать, но конечно он не перезвонил. Господи, сучий отпрыск Генрих, от него одни неприятности!

* * *

После развода я чувствовала в себе ту приятную пустоту, которая не требует заполнения, а лишь делает легче походку, звонче смех. Мне никто не был нужен, я никого не искала. Это видимо и привлекло старого извращенца Соболева, который боялся, как огня, чересчур требовательных женщин. Видавший виды ловелас был на ту пору не в лучшей своей форме. Должностные обязанности клерка средней руки он воспринимал как неимоверно важную в масштабе страны работу. Без шуток. И хотя даже с этими обязанностями справлялся с годами все хуже, мнил себя, без сомнения, очень важным человеком. Когда-то подающий надежды, он увяз в зыбучих песках рутины и всех развлечений у него было – под нескончаемой рекой льющееся спиртное, навешать лапши на розовые ушки какой-нибудь легковерной дамочки. Таких, видимо, находилось в последнее время совсем мало. К моменту встречи со мной, его мужские навыки порядком атрофировались.

Черт его знает, зачем я закрутила с ним роман. Да и романом то это назвать нельзя. Время от времени мы проводили вместе вечера в платонических беседах. Иногда он предпринимал гусарские попытки опрокинуть меня в койку, но… Постепенно, впрочем, я стала его жалеть и подобно миллионам русских баб, привязалась к объекту своего сочувствия. Определенно, он был по-своему интересен. У него был широчайший круг общения и множество баек про сильных мира сего в архиве. Когда-то он много читал, и отблески литературных знаний порой озаряли наши довольно повторяющиеся беседы.

На берегу одной маленькой подмосковной речки стояла его дачка, где так славно было провести выходные, с болью в сердце наблюдая, как почти на глазах спивается человек. Какая то глубокая трагичность чудилась мне в этих возлияниях. Всегда сдержанный на людях, в приватной обстановке, накушавшись алкоголю, Генрих становился невоздержан на язык и сыпал убийственными пошлостями. Но и в этом мне чудилась трагедия непонятого человека. Ей богу, наверное, я бы даже согласилась выйти за него замуж. Если бы он конечно предложил, и если бы не был женат уже лет двадцать к моменту нашего знакомства.

В какой то момент я отчаялась найти крупицы золотой души под скучным серым футляром. Если они там и были, то река времени давно унесла их прочь. Возможно, поводом для пития были как раз поминки по некогда молодой и искренней душе.

Все еще испытывая к нему остатки жалостливого расположения, я затащила Генриха в один крайне перспективный проект, пропихивая буквально локтями. Я тогда очень удачно начала работу в одной маленькой, но юркой консалтинговой фирмочке. Карьера, казалось, приготовилась к стремительному полету вверх, и мне хотелось продемонстрировать свой успех всему миру, ну или хотя бы Генриху. Когда понабился внештатный эксперт по административному праву, позвала Соболева. Никогда ранее не работала с ним так вот вплотную. Лучше бы и не начинала. Мало того, что он хотел получать деньги, торгуя моими идеями, так еще и втравил меня в крупные неприятности – дал положительные рекомендации на одного чиновника, а тот нас подставил в один момент.

Генриху ловко удалось спихнуть всю ответственность на меня. А когда добрую Настеньку попросили из фирмы, не ушел следом в знак солидарности, а подвизается там до сих пор. Флаг, как говорится, в руки. Он так и не понял, что наши отношения кончились – время от времени звонил и искренне удивлялся, что я с трудом узнаю его голос. Последний год я его к счастью не слышала. Лешке сказала лишь то, что был некий человек, крепко подорвавший мою веру в мужской пол. Помимо мужа. Лешка на детали не набивался, уж больно болезненным было для него любое упоминание о других мужчинах из моей жизни.

* * *

И тут Генрих Соболев всплыл на прошлой неделе. О господи! Что же делать? Зачем ему это надо?? Каким образом могли оказаться в руках Леши непонятного происхождения фотографии? Каким образом экспертиза подтвердила их подлинность? Бред, бред и еще раз бред. С трудом найдя в записной книжке нужный телефон, трясущейся словно в припадке рукой набрала номер.

– Ты, придурок недоделанный, ты что устроил??? Скотина! – орала я, рыдая, в трубку.

Генрих не сразу нашелся что ответить. Но мне показалось, истерическая слабость бывшей любовницы его порадовала. Мелочь, как говорится, а приятно.

– Настя? Ты? Что такое? О чем ты говоришь?

– Ты не знаешь? Не знаешь? Урод! Был мелким уродом, решил стать крупным?

– Не понимаю, что случилось? В таком тоне мне проблематично с тобой говорить.

Задыхаясь и без конца вытирая сопливый нос, я коротко выдвинула обвинения. Генрих отверг их на корню.

– Что несешь? – окончательно вышел он из себя? Я никаких фотографий не слал никому. Да и откуда бы им взяться, таким фотографиям?

– Ты можешь это доказать?

– Доказать? Мне нечего доказывать. Да зачем бы я стал такое делать? И объясни мне, пожалуйста, откуда могли появиться фотографические отчеты, как ты говоришь, подлинные, о том, чего не было и в помине? Не знаешь?

– Не знаю, – устало выдохнула я, – поклянись мамой.

– Клянусь мамой, – легко согласился Генрих. Я поняла, что ловить больше нечего. Мама была для него святее всех святых. Даже у полных подонков есть святые уголки души. А Генрих, между нами говоря, полным подонком, как бы мне того ни хотелось, никогда не был. В девяностолетней старушке он не чаял души, трясся над ней как над дитем, пылинки сдувал и не стал бы клясться, коли был бы за ним хоть малейший грех. Уверена в этом на сто десять процентов. Даже, пожалуй, на сто одиннадцать.