Злые боги Нью-Йорка - Линдси Фэй

Тут я вспомнил о другом негодяе, ответственном за это побоище.

Развернувшись, я заметил владельца участка с серебристой бородкой и ужасающе желтыми бриджами. Он выглядел каким-то осевшим, горестно наблюдая, как увозят его бывших работников, а вокруг клубилась пыль.

– Вам тоже есть за что ответить, пусть даже вам и не предъявят обвинений, – проворчал я. – Чем вы, к дьяволу, думали, когда выкинули ирландскую бригаду и заменили ее черной?

– Ничего не случилось бы, если бы американцы стали работать за плату, которую я в состоянии себе позволить, и избавили меня от всех этих бед, – заскулил он. – И у меня больше не хватит совести держать ирландцев, как у христианина и жителя Манхэттена!

– Это еще почему? Они ведь уже работали на…

Я умолк, когда мистер Пист взял меня за локоть и отвел на несколько футов от глупого владельца недвижимости и самодовольных «медных звезд». Пист зашел за фонарный столб, который не прикрывал нас и на треть, и вытащил из потертого внутреннего кармана сюртука сложенный кусок газеты.

– Вы сегодня, не сомневаюсь, с раннего утра мчались по горячему следу и не имели и секунды свободной на политику, но обстоятельства… изменились, – мрачно сообщил он, озабоченные брови шевелились, как клешни лобстера. – Мэтселл ждет вас в Гробницах, в своем кабинете.

Он упорхнул, а я открыл газетную вырезку. Долго читать не требовалось. Я врезал себе кулаком по лбу и чертыхнулся: утром стоило просматривать не только заголовки. Это было письмо в редакцию: «Потому я отметил мертвых спрятаных на севере знаком Креста. они не заслуживают иного и знайте, что мне завещано…»

– Черт возьми, – выругался я, сминая газету в шар.

Желтоштанный кретин вздрогнул, когда мимо него прогромыхала полицейская повозка, груженная потрепанными хулиганами.

– Я не единственный благочестивый коммерсант, который потрясен этим, сэр. Трое моих коллег, владеющих недвижимостью к западу отсюда, тоже заменили своих работников, и моя сестра в Виллидж сразу отправила мне письмо, что уволила горничную. И очень правильно с ее стороны.

– Я потерял вашу мысль, – ледяным тоном сказал я.

– Кто знает, какие нечестивые помыслы таились в этой девушке? Нам следует как-то прижать папистов, отправить их туда, откуда они прибыли. Если Господь желает, чтобы они голодали, то какое у нас право стоять на пути божественной справедливости? Конечно, белому человеку теперь может потребоваться в два раза больше усилий, чтобы получить честную дневную работу без негров, но те хотя бы боятся дьявола. А ирландцы, судя по письму, опустятся до чего угодно. Я потрясен, сэр. Такая жестокость в тех, кого считают людьми…

– Вот с этим я точно соглашусь, – прорычал я, когда он отвернулся.

Ко мне подошел Джулиус; чуть впереди него бежал запах чайных листьев, вплетенных в жесткие волосы. Правый карман подозрительно выпятился. Джулиус несколько секунд смотрел на меня, потом потер нос.

– Я здорово тебе задолжал.

– Ерунда. Они платят мне почти десять долларов в неделю.

– Так ты теперь «медная звезда»…

– Ага, сплошной восторг, – с заметной горечью признал я.

Он покачал головой:

– Нет, не мое.

– А ты плотник. И, похоже, всегда был плотником, хоть я об этом и не задумывался. Отсюда и твоя фамилия, верно. Кто ее получил, отец? Или дед?

– Отец, – улыбнулся Джулиус. – Кассиус Карпентер. Вот видишь, о чем я? Ты и десяти минут не проведешь, чтобы не начать докапываться до сути.

Он откашлялся.

– Я помогу тебе, чем захочешь и когда захочешь; не стану только давать показания. Ничего хорошего из этого не выйдет. И не только для меня. Назови что-нибудь другое, за свои заботы. Пожалуйста.

Я проглотил игольницу и кивнул. Джулиус мог подать в суд, если захочет, мог даже выиграть дело, но я и так хорошо закатаю ублюдка за нападение на полицейских. И показания Джулиуса не стоят того, чтобы нынешним летним вечером мой друг сидел и думал, как скоро кто-нибудь запалит его нору.

– Дай-ка немного утрясти мысли, – медленно сказал я. – Письмо безумного ирландца, который решил овладеть городом и якобы ради этого убивает птенчиков, напечатали в утренних выпусках. Скажем, в пять утра.

Джулиус, постукивая пальцами по подбородку, кивнул.

– Этот червяк прочитал газету и выгнал своих работников, а поскольку в сгоревшем районе сейчас бум, он нанял черных всего пару часов спустя, потеряв только кусочек рабочего дня. Пара бывших работников надралась в доску и родила идею выступить на публике. И им удалось схватить только тебя, когда ваша бригада бросилась наутек. Ну как я, попал?

– Сбрил до кости.

– Джулиус, есть одно дело, которое ты можешь для меня сделать. Ты в курсе, куда разъехался народ из нашего старого района?

– Видел многих, в разное время. Всегда останавливаемся переброситься словечком. Кого ты ищешь?

– Хопстилла. Мне нужен мастер по вспышкам.

– Не тебе одному, – сказал Джулиус с философской улыбкой.

Он дал мне новый адрес Хопстилла в дрянной части Шестого округа, неподалеку от моего собственного дома. Я поблагодарил Джулиуса, что было разумно, поскольку он мне помог. Он снова поблагодарил меня, что было неразумно, поскольку я делал свою работу, потряс мне руку и уже собрался уходить, когда я от нечего делать поинтересовался, что так распирает его правый карман.

– Репа, – отозвался он.

– Зачем она тебе? – в ужасе спросил я.

– Я все еще здесь, – ответил он. – У меня на полке лежит кирпич, кожаный ремень и еще камень из рогатки. Но посмотрите-ка на меня. Я по-прежнему здесь.

Я сильно прикусил губу, когда он ушел. Размышляя о бесполезных людях и о людях, которые для чего-то пригодны. Но мне пора идти. Прежде чем я встречусь с Мэтселлом, мне нужно отыскать Мерси, и я прекрасно знал, куда она уходит, когда хочет успокоиться. И вот я надвинул на лоб шляпу и покинул место происшествия. Владелец недвижимости суетливо убирал кучу сосновых веток от своего драгоценного имущества. Окончательно доказывая, по крайней мере, на мой взгляд, границы пригодности этого человека.

Я подъехал к Вашингтон-сквер с восточной стороны, сказав вознице подождать и что я заплачу ему сверху, когда мы доедем до Гробниц. Я вылез, и меня поразила тишина, как бьющие из окна солнечные лучи. Конечно, мимо неторопливо катились экипажи. Под ногами хрустели засохшие листья. Но множество прочих звуков города исчезло. Люди мало разговаривают на Вашингтон-сквер. Они либо живут в величественных трехэтажных домах, выходящих на парк, либо выходят из сверкающей мрамором Голландской реформистской церкви, либо – с тех пор, как его основали четырнадцать лет назад, – они студенты Нью-Йоркского университета и читают так, будто от этого зависит их жизнь. Есть что-то успокаивающее в треугольнике церкви, университета и деревьев, даже при янтарном дневном свете. И вскоре я заметил Мерси. Она сидела на скамейке, держа руки на коленях.