Король Треф - Борис Седов

— Ну и как, отдулись? — спросил Бурдюк, вынимая из кармана пачку сигарет «HB», — вы ведь оба тоже хороши были.

— Вот именно, хороши, — засмеялся Асланов, — Петрович ей засаживал, а Капитан стоял рядом со спущенными штанами и читал наизусть Лермонтова.

Все заржали, потом Бурдюк закурил, и Петрович открыл окно.

Высунув локоть на улицу, он откинул голову на подголовник и, следя за выплывавшим из салона дымом, задумчиво произнес:

— И все-таки я не могу понять. Кассету нам доставили в четыре часа. А пожар начался в двенадцать.

Он посмотрел в зеркало на Асланова и спросил:

— Пацан этот черномазый, он, когда кассету отдавал, что сказал?

— Да я уже тебе десять раз об этом говорил, — недовольно ответил Асланов.

— Нужно будет, и сто десять расскажешь, — нахмурился Петрович.

— Ну, прибегает этот арапчонок, говорит пароль, я сразу понял, что от Наташи. Потом дает мне кассету и начинает извиняться по-английски, что задержал доставку. Сказал, что его послали в десять часов…

— Точно сказал, что в десять? — перебил его Петрович, — а ну, повтори, как он сказал.

— Слышь, Петрович, ты меня за дурачка-то не держи, — возмутился Асланов, — я, между прочим, английскую школу окончил и в универе, кроме того, учился.

— А я тебя не спрашиваю, где ты учился, — невозмутимо парировал Петрович, — я тебе сказал — повтори, значит — повтори.

Асланов раздраженно поморщился и преувеличенно четко сказал:

— Тэн о’клок. Повторить?

— Ты не хами, Асланов. Точно — «тэн»? Уверен?

— Да точно, точно, угомонись ты, Петрович! Тоже мне, Штирлиц.

— Я-то не Штирлиц, да вот и ты — не Шелленберг. В таких делах мелочей нет.

Он открыл пачку «Кэмел» и, смяв ее, сказал:

— Дай-ка сигаретку, Бурдюк, а то у меня все вышли.

Бурдюк протянул ему пачку, и Петрович тоже закурил.

Из открытого окна «Фольксвагена» повалил дым, который выпускали теперь уже два глубоко затягивавшихся заядлых курильщика.

— Так вот, меня смущает, во-первых, то, что кассета болталась неизвестно где целых шесть часов, а во-вторых — что на записи не было голоса Шапошникова.

— А что, Санек у нас Шапошниковым был? — спросил Асланов.

— А ты будто не знал, — ответил Петрович и посмотрел в зеркало.

Асланов пожал плечами и ответил:

— Я же с ним не работал, так что для меня он — Санек и Санек.

— Александр Егорович Шапошников, — веско сказал Петрович, — капитан ФСБ. Работал под руководством Арцыбашева, а после его гибели попал под начало генерала Рудновского. Знать надо.

— Ну, теперь знаю, — согласился Асланов, — только что толку, он теперь апостолу Петру честь отдает.

— Да-а… — протянул Петрович, — это уж точно.

— Так чего ты там про время-то говорил, — сказал внимательно слушавший их диалог Бурдюк.

— Да я уже не про время, а про то, что на записи не было голоса Санька. А ну-ка, послушаем ее еще разочек. Не помешает.

Петрович вынул из внутреннего кармана кассету и вставил ее в роскошный «Пионер», располагавшийся на приборной панели машины.

Перемотав пленку на начало, он нажал на кнопку воспроизведения, и в салоне «Фольксвагена» раздалось сначала шипение, а потом искаженный записью женский голос:

— …нам помочь. Ты ведь знаешь, что мы — друзья. Правда, Костя?

Пауза.

Тихий мужской голос расслабленно ответил:

— Да, Наташа, мы друзья…

Петрович нажал на «стоп» и, повернувшись всем телом в сторону заднего сиденья, посмотрел на сидевших там Асланова и Бурдюка и сказал:

— Ну, господа шпионы, вам не кажется странным, что запись не сначала?

— Да, я тоже об этом подумал, — сказал Бурдюк.

— Индюк думал и в суп попал, — заметил Петрович, — на другой стороне пусто, значит, должна быть еще одна кассета.

Асланов поднял бровь и сказал:

— Почему это?

Петрович усмехнулся и сказал:

— Объясняю для тупых. Когда в магнитофон вставляют новую кассету, то запись начинается с самого начала. Сторона — сорок пять минут. Потом кассету переворачивают и продолжают запись на другую сторону. Заметь, не берут другую кассету, а пишут на другой стороне этой же. Я понятно объясняю?

Асланов промолчал.

— Молчишь. И правильно, лучше молчи и слушай. Так вот, пишут на другой стороне кассеты. И тогда, раз запись не сначала, то ее начало должно быть на другой стороне. А она чистая. Значит, была еще одна кассета. И если теперь пошевелить мозгами, то мы имеем два варианта. Первый, самый простой, таков: оба, и Наташа и Санек, по рассеянности забыли вовремя включить запись и сделали это позже. И, соответственно, утеряна действительно небольшая и, возможно, несущественная часть разговора. Второй, более сложный и более неприятный, — утеряно полтора часа информации, которая могла оказаться важной.

— Вот именно, утеряна, — осенило вдруг Бурдюка, — а если Наташа дала посыльному две кассеты, а он потерял одну из них?

— Возможно, — кивнул Петрович, — но теперь уж этого арапчонка не найти. А вот если Наташа решила, что на первой кассете нет ничего важного, то это очень плохо. Она не могла ничего решать, ее дело — выполнять приказы. Решают другие люди. Вот так.

Он помолчал и сказал:

— Ладно, давайте слушать.

И в машине снова зазвучали голоса Наташи и Знахаря.

— …ты понимаешь, Костик, это очень важно, — произнесла Наташа, — от этого зависит очень многое. Люди могут пострадать, беда будет.

— Я понимаю, Наташа…

— Вот и хорошо, Костик, — ласково произнесла Наташа.

Помолчав, она спросила:

— Ты в Эр-Рияде где жил?

— В гостинице «Мустафа».

— Там бассейн хороший?

— Их там целых четыре.

— А номер у тебя большой был?

— Большой, красивый… Светлый такой…

— Ты потом в банк пошел?

— Да.

— А в какой банк?

— В королевский банк принца Эль Фаттах Сеида.

— Ты точно помнишь?

— Конечно.

Разговор Наташи и Знахаря напоминал ленивую беседу двух очень уставших и очень доброжелательных людей, которые относились друг к другу с большой симпатией и с безграничным доверием.

— Хорошо ведет, — одобрительно прокомментировал Асланов.

Петрович кивнул.

После небольшой паузы Наташа продолжила ласковый допрос: