Седмица Трехглазого - Борис Акунин

Репей, тяня за узду каурого, догнал быстро хромающего дьяка уже около церкви.

– Ну подал он милостыню, и что? Чего ты, Маркел Маркелыч, обрадовался?

Не отвечая, Трехглазый встал перед папертью. Калеки и христорадники заканючили, прося грошик.

– Которые тут всегдашние? – оглядел нищих Маркел. – Денежного голову Полуэктова знаете?

Один спросил:

– Это Бородавочника?

На него шикнули – заткнулся. Все смотрели на казенного человека настороженно, не ожидая хорошего.

Трехглазый показал монету.

– Кто скажет, кому голова часа полтора назад подал милостыню – заплачу копейку.

Откликнулись сразу в несколько голосов:

– Фильке свезло! Фильке Гунявому! Бородавочник целый алтын кинул, прямо Фильке в ладонь.

– Только Фильки нету, – сказал седобородый горбун, и все умолкли. Видимо, этот был у нищих старостой. – Схватил алтын и убежал, собака. У нас порядок: всю милостыню делим, а Филька не захотел. Больше, чай, сюда не вернется.

– Да мне он и не нужен. Скажите, божьи люди, а кто знает, куда пошел голова? – спросил Маркел. – За это вприбавку дам гривенник, да не медный – серебряный.

– Губа знает, – показал горбатый клюкой на парнишку с заячьей губой. – Он увязался за Бородавочником, не подаст ли еще.

Конечно, увязался, а как же, улыбнулся сам себе довольный Маркел. Он хорошо знал повадки нищих. Иначе и быть не могло.

Вручив старосте гривенник и копейку, он обратился к подростку:

– Докудова ты с ним дошел?

– Говори, Губа. – Староста спрятал монеты за щеку. – Можно.

– Докуда-докуда, до самого Кремля, – бойко ответил паренек. – В ворота он вошел, а меня не пустили. Там караул стоит, вот такущие стрельцы с бердышами. Уж я просил его, просил, плакал-плакал – не дал больше ничего, сквалыга. Я правду говорю, дедушка! – Это было сказано горбатому. – Вот те крест! Не веришь – обыщи.

– До самого Кремля? – Дьяк с ярыжкой переглянулись. – А до каких ворот?

– Которые в большущей башне.

– Они все в башнях. Вот что, старинушка, отпусти с нами малóго. Пусть покажет. Я ему еще копейку дам.

И отправились: посередине верхом Трехглазый, справа Репей, слева оборванец.

«Большущая башня» оказалась Фроловской, которую с недавних пор было велено называть Спасской по двум надвратным иконам Спаса, которые глядели одна наружу, в город, а другая вовнутрь, на государево обиталище. Тем же указом, ради царского покоя и обережения, воспретили ненужным людям вход в Кремль и поставили караулы.

К воротному дозорному начальнику Трехглазый и обратился.

Пятидесятник, важный своей службой, сначала расспросил, что за человек да по какому делу, и лишь потом чинно ответствовал: так точно, был сегодня голова Денежного двора Кирилл Афанасьев Полуэктов, явился в девять часов с половиною, убыл же в десять часов пятьдесят минут. У караула имелась книга, а при ней писец, который всех входящих-выходящих записывал со временем, для чего на стольце торжественно лежала немецкая часомерная луковица.

Трехглазому новшество очень понравилось, он любил порядок. Подумалось, правда, что оно всегда так бывает: чем больше разбалтывается снизу, тем строже становится наверху, но мысль была пустая и не ко времени.

– А куда Полуэктов ходил, не спрашивали?

– Обязательно спрашивали, как же. – Пятидесятник снова заглянул в книгу. – Сказал, что на двор к окольничему Федору Львовичу Курятеву.

Ванька, дышавший Маркелу в затылок, от волнения толкнул начальника в спину. Трехглазый на непочтительность не осердился, его и самого от охотничьего задора потрясывало жадной дрожью. Однако пока что не позволил себе обрадоваться.

– Сказать-то всё можно, – протянул он с сомнением.

Караульный оскорбился:

– Шутишь? Ныне приказано на слово никому не верить, а всякого человека сопровождать до указанного места и обратно, чтоб по Кремлю без дела не шлялись. На то выделены ходуны.

Он показал на навес, под которым на длинной лавке сидело с десяток слуг в одинаковых малиновых кафтанах.

Маркел спросил вкрадчиво:

– Курятев, Курятев… Какую он ведает службу, не знаешь?

Окольничьих теперь расплодилось много, а разных приказов и ведомств стало чуть не полсотни, и появлялись всё новые. Это как с тем же допуском в Кремль: наверху желают укрепить расшатавшийся порядок и думают, что для сего довольно понаписать указов да научреждать приказов.

– Я всё знаю, мне положено, – ответил, гордясь, пятидесятник. – Курятев Федор Львович товарищ судьи в Казне.

Казной для простоты называли Приказ Большой Казны, приставленный к государевым доходам.

– В приказе окольничий правит денежные и монетные дела, – прибавил караульный.

У Трехглазого с лица сползла улыбка. Неужто зря всё? Неужто рано обрадовался? К кому ж было и бежать Полуэктову с докладом о медном воровстве, как не к своему наивысшему начальнику?

– Вот и мне надо к окольничему Курятеву. Так и запиши, – сказал Маркел. – Со мной мой человек Иван Репей.

– А этот? – кивнул стрелец на Губу, про которого Трехглазый забыл.

– И я схожу, – охотно согласился оборванец, которому, видно, очень хотелось поглядеть на кремлевские чудеса. Но получил от дьяка копейку, от Ваньки затрещину и побежал прочь.

– Кто ходил с Полуэктовым?

– Матвейка Щусь.

– Пускай он и нас ведет. Это для дела нужно.

Караульный подозвал одного из ходунов.

– Отведешь на двор к окольничему Курятеву дьяка городского обережения Маркела Трехглазого с казенным человеком.

Ходун – высокий, статный парень с ленивыми, наглыми глазами – кивнул. Что ему дьяк. На своей службе видывал он птиц и поважнее.

– Лошадь у коновязи оставь, – велел Маркелу пятидесятник. – Ныне дозволено въезжать верхом чинам не ниже думного дворянина, а и тех у первой дворцовой заставы ссаживают.

Значит, хромать на своих полутора ногах. Ваньке с ходуном приходилось то и дело останавливаться, поджидая дьяка.

– Что расскажешь про Курятева? – спросил Трехглазый кремлевского служителя.

Он эту породу хорошо знал – слухасты, жаднооки, всезнающи и любят щеголять осведомленностью.

Раз Курятев живет в Кремле собственным двором, значит, немалая персона – с хорошим положением и с большими деньгами.

Ходун отвечал охотно и развязно:

– Курятев дядя богатенький. Раньше дворецким состоял при царице Марье. В позапрошлый год пожалован в окольничьи, переведен в Казну. Купил за новыми палатами боярина Милославского прежний двор князей Холмских, те-то все повымерли. Слуги у Курятева живут хорошо. Во все скоромные дни жрут убоину, пива пьют без меры, одежу им выдают справную – ворот шит серебряной канителью, пуговицы тож серебро, а портки у них…