Оперативный псевдоним - Данил Корецкий

Трубка специальной связи взорвалась отборными ругательствами. Юмашев осторожно отключил линию и долго сидел в прострации, оцепенело глядя перед собой. Услышанное так поразило его, что он даже забыл про главное дело сегодняшнего дня.

Лапин решил не голодать. Он посчитал, что если не отовариваться в «Европе А» и обедать без излишеств, то денег ему хватит на пять-шесть дней, даже если он останется в «Интуристе». За это время следовало определиться, как жить дальше. Несколько раз где-то на задворках сознания мелькала мысль – об Антонине и Димке, но сейчас они казались ему совершенно посторонними людьми, а квартира на Мануфактурном, 8 – убогой лачугой. Это было частью проходящей болезни.

Утро ему понравилось, пушистый снег поднимал настроение, он долго гулял в прилегающем к гостинице парке, оставляя на пустынных аллеях четкие отпечатки своих ботинок. Идея о лечении сейчас не казалась такой привлекательной: скорее всего любой врач, к которому он обратится, направит его к психиатру. Но придумать лучший вариант не удавалось. Пойти туда, куда он вчера звонил? Большое серое здание длиной в квартал, со строгими вывесками, та, которая ему нужна, – последняя. Они найдут Алексея Ивановича или поднимут архивные документы, но не для того, чтобы вылечить его или рассказать ему правду, а для того, чтобы определить, что с ним делать. И Бог его знает, к какому выводу придут.

Нет, надо шустрить самому... И начать с самого начала. С рождения. В архиве наверняка имеются записи о родителях... По этому следу он и отправится...

Областной загс располагался на углу Соборного и Индустриальной в большом красном здании из древнего кирпича. Архив находился на четвертом этаже, и, поднимаясь по высокой крутой лестнице со стертыми мраморными ступенями, Лапин надеялся, что сегодня приемный день. Ему повезло. В просторной высоченной комнате толклось около десятка посетителей: мужчина и женщина преклонных лет, две пары среднего возраста и три подростка.

Неизвестно почему, но Лапин понял, что это одна семья. Они что-то оживленно обсуждали приглушенными голосами, а при виде постороннего замолчали совсем. У окошечка в деревянной перегородке, далеко не доходящей до потолка, а потому производящей впечатление бутафорской, интересы семейства представляла полная женщина, судя по всему, самая напористая и энергичная.

– Вы поймите, это простая ошибка, тогда не правильно записали национальность и отчество, никто не возражал... Время было такое, многие скрывали... – настойчиво убеждала она невидимого собеседника. – Вот паспорт, возьмите, посмотрите... Нет, нет, там все написано...

Она толкала руку с распухшим паспортом в окошко, оттуда ее выталкивали обратно.

– Я говорил, не надо затеваться, – вздохнул пожилой мужчина, но на него зашипели сразу несколько домочадцев.

– Что «не надо», сейчас все так делают! – вызверилась неряшливо одетая дама с изможденным лицом неудачницы. – Как Горские уезжали? А Филиновы?

– Дед отстал от жизни, – снисходительно бросил мальчишка Димкиного возраста. – Что им стоит переписать? Кто проверять будет?

– Т-с-с-с, – предостерегла разошедшихся родственников старушка. – Раз дети так решили...

– Если здесь им нет счастья, откуда оно там появится? – буркнул дед и отвернулся.

Между тем борьба у окошечка завершилась победой напористой толстухи.

Паспорт исчез за перегородкой и тут же вернулся обратно. Лапину показалось, что он похудел.

– Давайте заявления! – махнула рукой победительница и сунула в окошко несколько криво написанных бумаг. – Большое вам спасибо. Завтра я могу одна прийти? Очень хорошо, до завтра.

С важным видом она горделиво направилась к выходу, притихшее семейство потянулось за ней. Димкин сверстник счастливо улыбался и подмигивал брату.

Лапин сунулся к окошечку. Там сидела миловидная женщина лет тридцати пяти, и вид у нее был довольно кислый.

– Мне бы выписку о рождении, – чувствуя, как колотится сердце, Лапин протянул свой паспорт, остро ощущая его тоньшину и безынтересность для служащей архива.

– Что, тоже на выезд? – недоброжелательно спросила та.

– Нет... Я детдомовский, родителей ищу, – почему-то виновато пояснил Сергей.

– А-а-а... – помягчела женщина. – Это другое дело... В последнее время никто никого не ищет, все норовят химию навести...

Она взяла паспорт.

– Шестьдесят четвертого года, первого июня?

– Да, – сглотнул Сергей. Он сильно волновался, ему казалось, что в этом неуютном помещении, с доносящимся из хранилища запахом архивной пыли решается его судьба.

– А что я вам скажу? Их фамилию, имя, отчество? Так это в метрике есть... Разве что адрес...

– У меня и метрики нету, – пояснил Лапин. – Может, в детдоме затеряли, может, еще где... Я даже их имен не знаю...

Сочувственно покрутив головой, женщина скрылась за маленькой обшарпанной дверцей. Время тянулось медленно, и он неоднократно смотрел на часы. В комнату зашли две пестро одетые цыганки – молодая и постарше.

Они бойко говорили на своем языке и нетерпеливо толкали Лапина в спину.

Потом появилась симпатичная девушка с бланком официального запроса в руках. Он ждал уже сорок минут. Предчувствие чего-то неприятного вызывало тошноту.

– Эгей, хозяйка! – звонко крикнула молодая цыганка. – Куда пропала?

Люди ждут!

Но прошло еще минут пятнадцать, пока обшарпанная дверь открылась снова. Теперь у миловидной женщины вид был не кислый, а какой-то растерянный.

– Очень странно, – сказала она, возвращая паспорт. – Записи о вашем рождении нет вообще. Ни первого июня, ни первого июля, ни первого мая, ни первого августа. Ни в какой другой месяц и число. Я просмотрела книгу за весь год и вас не нашла.

– И что это значит? – тихо спросил Лапин.

– Не знаю. Я никогда раньше не сталкивалась с такими случаями. Если верить книгам учета, то вы не появлялись на свет.

– Но я же – вот он! – словно оправдываясь, сказал он и для убедительности ткнул себя в грудь. – Вы же меня видите?

– Вижу. Но официально вы не существуете. Это очень странная история.

Очень странная! – многозначительно повторила женщина.

– Слушай, иди домой, раз такой странный, – старшая цыганка навалилась грудью и оттерла Лапина от окошка. – Дорогая, я ее без роддома родила, никаких документов нет, потому паспорт не дают, что надо делать?

Словно во сне Лапин спустился по наклонным скользким ступеням. Голова казалась пустой, в ушах звенел невидимый камертон. Сейчас он не видел ни улицы, ни прохожих, ни автомобилей. В таком состоянии идти было нельзя, и он, стряхнув снег со скамейки в Лермонтовском сквере, долго сидел на холодных досках, что, по утверждению врачей-урологов, крайне вредно для здоровья. Но, продрогнув, он понемногу пришел в себя. Внимание восстановилось и звон исчез, голова наполнилась роем тревожных обрывочных мыслей, разобраться в которых он не мог, да и не хотел.