Романс для вора - Борис Седов

Затарившись, Боровик бодро зашагал к дому, прихлебывая пивко и преувеличенно твердо чеканя шаг. В конце концов, уже первый час. Мама наверняка спит — осталось не разбудить ее при проникновении в собственный адрес, и мероприятие по индивидуальному снятию стресса можно считать успешно завершенным.

А это еще что?

Какой-то алкаш, мыча, копошился прямо у дверей боровиковской парадной, откровенно роясь в ширинке. Блин, опять!

Боровик терпеть не мог уродов, обоссавших почитай что весь город. Вон пустырь рядом, приспичило — вали туда, никто тебе слова не скажет! Нет, надо гадить именно там, где люди живут, дети малые ходят.

— Эй ты, урод! — гаркнул Боровик. — Пошел отсюда, башку отверну!

Алкаш дурашливо захихикал, повернулся и вдруг неожиданно пристально посмотрел на Боровика.

«Странные у него глаза», — подумал Боровик и тут же понял, почему они такие странные.

В свете газового фонаря глаза эти были холодные, как лед, серые, с голубым отливом — а главное, абсолютно, неправдоподобно трезвые!

И было в его лице что-то знакомое…

Алкаш резко выбросил вперед правую руку, ту самую, которой так самозабвенно копался в ширинке. В руке у него был пистолет. Кинематографически красивый, тускло поблескивающий вороненой сталью в свете уличного фонаря, с тупым цилиндром глушителя на конце ствола.

Черный глазок дула немедленно уставился Боровику прямо в грудь.

«Калибр девять миллиметров, „Беретта М-92“, пятнадцатизарядный…» — молнией пронелось у него в мозгу. Он инстинктивно заслонился правой рукой, в которой все еще сжимал недопитую бутылку пива.

И тут же смачно харкнул выстрел.

Бутылка разлетелась вдребезги, Боровик почувствовал удар в правую сторону груди, и в голове сразу стало гулко и звонко, как в пустом стальном ангаре. Небо свернулось в какую-то непонятную воронку и медленно закружилось, по нему картинно проплывали осколки стекла вперемешку с хлопьями пивной пены.

Еще хлопок — и тут же тупой удар под левую ключицу.

Асфальт накренился и ударил Боровика по затылку. Он еще успел поднести к глазам окровавленную руку, с недоумением посмотрел на нее.

Потом небо лопнуло и разлетелось на куски.

Алкаш подошел к распростертому на асфальте телу, внимательно посмотрел на него. Махнул рукой, в которой вспыхнул неизвестно откуда взявшийся фонарик.

Из-за ближайшей помойки тут же выдвинулась машина с выключенными фарами, бесшумно подкатила к парадной. Алкаш открыл багажник, на пару с водителем выгрузил из него бесчувственное туловище.

Туловище уложили на асфальт, алкаш поправил позу, приладил к откинутой руке свой пистолет и отбежал за угол дома. Взвизгнули покрышки, машина сорвалась с места и исчезла в темноте.

Не прошло и минуты, как в ближайшем отделении милиции раздался телефонный звонок.

— Але, у нас тут около дома перестрелка. Два туловища валяются — одно убитое, а другое в дупель пьяное с пистолетом в руке…

Милицию обычно не дождешься, однако в некоторых случаях она реагирует довольно-таки оперативно. Например, если и преступление налицо, и преступник к нему прилагается, да еще в бессознательном состоянии. Поэтому стоявшему в темноте убийце, наряженному алкашом, не пришлось долго ждать. Убедившись, что завывающий сиреной облупленный «УАЗ» появился на месте происшествия, он поднес к уху мобильник, который все это время не выпускал из рук, и коротко сказал:

— Есть.

После чего выключил мобильник и неторопливо зашагал в глубь двора.

Когда захлопали дверцы «УАЗа», он даже не оглянулся.

Из «УАЗа» выбрались двое в милицейской форме и один штатский. Штатский тут же подошел к распростертым телам, долго их разглядывал.

— Так, этот, похоже, отбегался. Постойте… Блин, да это же Боровик, Саня Боровик! Толик, глянь-ка, ты ж его сто раз видел, он вместе с нами Косолапого полгода назад брал!

Молодой лейтенант присоединился к штатскому.

— Елы-палы, точно он! Тот самый, из УБОПа, классный парень… Да что ж за гнида его замочила?

Оба склонились над вторым телом.

— Дышит, кажись… Да он, сука, пьяный вусмерть! Ну, падла, пиздец тебе, на лучших людей руку поднял!

Лейтенант Толик вдруг осекся.

— Слышь, Володя, глазам не верю — этот, с пистолетом, вроде певец…

— Какой еще певец?

— Ну, который уголовную романтику поет, Роман Меньшиков.

— Допелся, сволочь! — с ненавистью прошипел Володя в штатском. — Теперь на киче будет петь!

Он был дружен с Боровиком, уважал его, и поэтому не удержался и пнул бесчувственное тело Романа.

— Странно как-то, — лейтенант Толик явно был ошарашен.

— Чего странного? Обожрался халявными бабками, ошалел от бухла и блядей, король жизни, блин! Ну, сука, держись, лет двести тебе обеспечено. Ненавижу! Своими бы руками…

Володя отвернулся, сунул в рот «Беломорину», прикурил с третьей попытки, ломая дрожащими руками спички.

— Короче! — прикрикнул он на Толика. — Не хлопай глазами, вызывай группу, экспертов, «Скорую». Гниду паковать по полной, Саню не трогать до докторов… Пистолет беречь пуще глаза, чтобы каждый отпечаток сверкал, как у кота яйца! Чтобы сволочь эта никакими своими погаными бабками уже не отмазалась.

Махнул рукой и опять отвернулся.

* * *

С того момента, как Роман, валяясь на полу в собственной прихожей, сладко смежил веки, прошло, как ему показалось, всего лишь несколько секунд. Однако, когда он снова открыл глаза, то удивился тому, как сильно изменилась обстановка.

— Во, очухался! — прохрипел чей-то грубый голос.

— Смотри, зенками ворочает, — ответил ему кто-то другой.

Роман с превеликим трудом оторвал голову от какой-то жесткой поверхности, на которой он лежал лицом вверх и повел глазами по сторонам.

То, что он увидел, было похоже на сбывшийся дурной сон.

В камере, а в том, что это была именно камера, сомневаться не приходилось, кроме Романа находились еще четверо типов, причем таких, что у Романа сразу засосало под ложечкой. Размером камера была примерно четыре на четыре, и половину площади занимали дощатые нары, на краю которых он и лежал.

С трудом приподнявшись, Роман спустил босые ноги на пол и сел.

В голове сразу же застучало, а перед глазами завертелись цветные круги.

— Где я? — прохрипел он и закашлялся.

— Он не знает, куда попал! — Один из расположившихся на нарах уродов гнусно заржал. — В непонятках, значица! Ты, дорогой товарищ, в милиции, а потом, если доживешь, будешь в тюрьме. А пока в подвале двести восьмого отдела нашей родной милиции, в застенках гестапо.