После любви - Виктория Платова

Ведь в маленькую Эс-Суэйру он не вернется никогда.

Люди.

Вот что заставляет меня изменить маршрут.

Поначалу их немного: группы по два-три человека,перешептывающиеся между собой. Потом людей становится все больше и больше, втолпе я вижу официантов из конкурирующих кофеен, мальчишку (обычно он торгуетоткрытками), не заметно только Хакима. На большинстве лиц застыло выражениеиспуга, волнения и мрачного любопытства – все эти чувства существуют в разныхпропорциях, чего-то больше, чего-то – меньше. Совершенно инстинктивно я хватаюза плечо мальчишку: исходя из его возраста, я могу позволить себе такуюфамильярность:

– Что произошло?

Мальчишка отвечает не сразу, в Эс-Суэйре мальчишки ничего неделают сразу, если это не грозит им несколькими дирхамами.

– Там полиция, мадам! Никого не пускают.

– Куда не пускают?

– На скалу.

«На скалу», он имеет в виду смотровую площадку форта, –значит, Хасан не соврал мне. Осталось выяснить, насколько он преувеличил.

– И что же случилось на скале?

Мальчишка надувает щеки и выпучивает глаза: он бы ещепотянул, еще поинтриговал, но скрывать информацию дольше у него нет сил. Дажете ее жалкие крохи, которыми он обладает.

– Говорят, кого-то зарезали. И много крови. Очень-оченьмного.

– Кого там могли зарезать? Не говори ерунды.

Ерунда – по-другому не назовешь. Эс-Суэйра – тихий город,это не черные кварталы Америки, не предместья Гонконга и не спальные районыМосквы, серьезных преступлений здесь отродясь не бывало. Парнишка поддалсяобщему психозу, задевшему катер «MENARA» и морских коньков; с другой стороны,от толпы на узкой улочке так просто не отмахнешься.

Что-то экстраординарное все же имело место.

– Совсем не ерунда, мадам! – обижаетсямальчик. – Сами идите и посмотрите.

– Как же я пройду? Ты сам говорил – туда никого непускают.

Совершенно инстинктивно он тянет меня за руку к стене:

исходя из цвета моей кожи и общего европейского абриса, онможет позволить себе такую фамильярность:

– Мой брат служит в жандармерии, мадам. И сейчас он воцеплении. Я могу устроить, чтобы он вас пропустил.

– Сколько?

– Пятьдесят… нет… сто дирхам.

Около десяти долларов, или около семи евро, тут жеподсчитываю я: дневной максимум, который ты зарабатываешь на открытках свидом, – и то не каждый день. Ах ты грязный маленький мошенник, «обмантвой отец и ложь твоя мать», как любят выражаться местные продавцы, торгующиекреветками по «вэри демократик прайс».

– Каким образом ты это устроишь?

– Вы даете мне деньги…

Я даю тебе деньги, и ты испаряешься с ними в толпе, нашелидиотку!..

– Не пойдет.

– Как хотите.

– Давай сделаем так. Мы вместе идем к твоему брату. Иты получаешь сто дирхам.

– Э-э… Хорошо.

Жажда заиметь дармовую сотню сильнее здравого смысла – ясно,что брат парнишки не стоит ни в каком оцеплении, а (в лучшем случае) водит поберегу сонных вонючих верблюдов – еще один туристический бич Эс-Суэйры,вступающий в неразрешимое противоречие с романтикой волн, парашютов, кайтов ивоздушных змеев.

– Держитесь за мной, мадам!..

Не так-то просто это сделать: люди все прибывают, и мнеприходится прикладывать усилия, чтобы не потерять юнца в сонме напирающих другна друга человеческих тел. Пожалуй, я погорячилась, с ходу обозвав егомошенником: слишком уверенно он движется, пробивая себе дорогу и просачиваясьво вновь и вновь открывающиеся пустоты. В какой-то момент я нижу курчавуюголову Хакима – хороший повод, чтобы избавиться от своего неожиданногопровожатого. Мне внезапно расхотелось идти неизвестно куда и неизвестно зачем;о том, что произошло на каменной макушке форта, мне сегодня же расскажетФатима. Или Наби. Или Джума – не стоит лишать их удовольствия поведать историютаинственного магрибского жертвоприношения первыми.

Мне удается сделать шаг в сторону Хакима, я готова окликнутьего. Но мальчишка, зорко следящий за тем, чтобы заветные сто дирхам не исчезлив неизвестном направлении, тут же выныривает рядом со мной и бесцеремоннохватает за руку:

– Не отставайте, мадам!

– Хорошо, хорошо…

Должно быть, я не первая, кого он ведет сквозь толпу. Этамысль осеняет меня, когда мы наконец-то выдвигаемся на передовые рубежи.Наверняка было еще несколько ранних европейских пташек и они не смогли отказатьсебе в завтраке с видом на… с видом на резню? на страшное преступление? Хасанокончательно меня запутал. Зачем только я согласилась на предложение мальчишки?Я ведь не преследовала цели оказаться в авангарде зевак, я вообще не хотелавлезать в толпу, я шла по своим делам и думать не думала, что окажусь втянутойв сомнительную затею. Если отдать чумазому открыточнику сто дирхам, то на орехине останется ни гроша и придется любоваться воздушными змеями на пустойжелудок.

Толпа заканчивается неожиданно.

Вернее, разбивается об одинокого жандарма в светло-песочнойформе. Метрах в пяти стоит еще один, чуть поодаль – еще двое, о чем-тооживленно болтающие друг с другом. Оцепление перекрывает улицу у перекресткасдомом дядюшки Исы, здесь же, на перекрестке, стоит несколько велосипедов(принадлежащих, очевидно, кому-то из жандармов, – на машине сюда ни за чтоне подъехать, слишком узко пространство между домами). Из глубины улицы то идело всплывают все новые и новые песочные мундиры, и голубые мундиры, а ведьвчера вечером здесь не было никого.

Никого.

Кроме меня и Фрэнки.

Черт. Черт.

– Подождите здесь, – командует мальчишка.

Я киваю головой, чувствуя, что ноги становятся ватными, а вживоте образуется ком, стремительно движущийся к горлу. Фрэнки не вернулся вотель вчера вечером, во всяком случае, в половине первого его не было, ну чтоза бред? – если он не явился в половине первого, то это совсем неозначает, что он вообще не пришел. Чуть-чуть позже или намного позже – не важно.Чуть-чуть по-арабски будет швайя-швайя. Забавное словечко, одно из многихзабавных словечек, и что могло случиться с Фрэнки? и какое мне дело до Фрэнки,здорового парня, способного постоять за себя? Я знаю только, что вчера мы былиздесь, – и ничего криминального в этом нет.

Швайя-швайя.

Мальчишка уже о чем-то шепчется с жандармом, стоящим воцеплении вторым. А я никак не могу отделаться от дурацкого, кретиническогошвайя-швайя, оно прилипло к языку не хуже орехов, забило рот слюной – то лисладкой, то ли горькой, определить невозможно.