Зловещее наследство - Рут Ренделл

Когда нечистый дух выйдет из человека, он пройдет через сухие места, ища отдыха, и не найдет ничего. Скажет он, я вернусь в мой дом, из которого я вышел.

Евангелие на четвертое воскресенье Великого поста

Она рассказывала от второго лица: «Ты сделала это. Ты сделала это». Арчери осознал, что он слышит то, чего ни родители, ни психиатры не слышали, и изумился. Странное употребление местоимения захватило его собственное воображение настолько, что он, казалось, видел ее глазами и чувствовал ее затаенный ужас.

Она, теперь совершенно неподвижная, сидела во влажном сумраке на том месте, где это все для нее началось. Иногда, в самых мучительных местах рассказа, она закрывала глаза, потом открывала их снова с медленным выдохом. Он не бывал на спиритических сеансах — они не одобрялись, как теологически ненадежные, — но читал о них. Ровным, монотонным голосом Элизабет Крайлинг вела свое повествование об ужасных событиях, и это напоминало, подумал он, откровения медиума. Ее рассказ уже подходил к концу, усталое облегчение появилось на ее лице, как будто она сбросила груз с души.

— …Ты надела платье, свое лучшее платье, потому что это было твое самое лучшее платье, побежала через дорогу, по подъездной дороге и мимо теплицы, Ты никого не видела, потому что никого не было. Или был? Уверена только, что задняя дверь тихонько закрылась. Ты тихонько обошла вокруг дома, а потом увидела только дядю Берта, который вышел из дома в сад.

«Дядя Берт, дядя Берт! На мне мое самое лучшее платье. Можно я пойду и покажу его Тэсс?»

Вдруг ты испугалась, больше испугалась, чем когда-либо в своей жизни, потому что дядя Берт дышал, задыхался и кашлял так же странно, как папочка, когда у него случался приступ. Потом он повернулся, и на нем все было красное, на руках и по всей одежде.

«Я порезался, — сказал он. — Не смотри, Лиззи. Я просто порезался».

«Я хочу Тэсси! Я хочу Тэсси!»

«Не ходи туда!»

«Не трогайте меня. У меня новое платье. Я мамочке скажу».

Он просто стоял там весь в красной дряни, и его лицо было похоже на лицо льва с той картинки в книжке, про которую мамочка сказала, что тебе нельзя смотреть…

Красная дрянь забрызгала все его лицо и стекала струйкой из угла рта. Он сунулся к тебе страшным лицом и прокричал прямо в твое лицо:

«Ты скажешь ей, Лиззи Крайлинг, ты маленький самодовольный сноб? А ты знаешь, что я сделаю? Где бы я ни был — где бы ни был, слышишь? — я найду тебя и устрою тебе то же, что устроил старой девочке».

Рассказ закончился. Арчери сказал бы, между прочим, что она выходит из транса, потому что выпрямилась и издала что-то вроде стона.

— Но вы вернулись, — пробормотал викарий. — Вы вернулись с вашей мамой?

— Моя мать? — Слезы не удивили бы его. Но этот вымученный горький смех… На высоком резком раскате она внезапно смолкла и бросилась в атаку. — Мне исполнилось всего пять. Ребенок! Меня больше пугало, что она узнает, что я там была.

Он отметил это «она» и интуитивно понял, что Лиз не хочет называть мать по имени.

— Видите ли, я даже не знаю, была ли это кровь, и, скорее всего, думала, что это краска. Потом мы вернулись. Я не боялась дома и не понимала, что он подразумевал под старой девочкой. Когда он говорил о том, что устроил старой девочке, я думала, что он имеет в виду свою жену, миссис Пейнтер. Он знал, что я видела, как он ударил ее. Я нашла тело. Вы это знаете? Господи, это было ужасно! Видите ли, я не поняла. Знаете, что я подумала сначала? Я подумала, что она как будто бы взорвалась.