Неудача Кунцевича - Иван Погонин

— Голубчик! Что же вы раньше-то молчали! — следователь аж вскочил со стула. — Что это за господин, узнали, нет?

— Пока не узнал. Но есть за что зацепиться. Свидетельница заметила одну интересную деталь в обличье выходившего — его галстух был заколот булавкой с головкой из жемчужины, окруженной золотой змейкой с зелеными глазами.

— Мало ли в столице таких булавок! — покачал головой Плетнев.

— Я думаю, не так уж и много. Но дело не в их количестве. Дело в том, что я съездил в Крестовский сад, который любил посещать покойный, и выяснил, что в этом саду Любовский встречался с неким рыжебородым господином, обладающим такой булавкой. Более того, этот господин тамошний завсегдатай, официанты и метрдотель его прекрасно помнят.

— Так надобно засаду устроить! — закричал следователь.

— Надзиратель Кислов с восьми вечера там сидит.

Попрощавшись с представителями судебной власти и прокурорского надзора, Филиппов достал ящик с сигарами и предложил подчиненным. Все, кроме Кунцевича, не заставили себя ждать. Кабинет тут же наполнился ароматным дымом.

— Вы вот что, Мечислав Николаевич, — стряхивая пепел, сказал Филиппов. — Кислова на кого-нибудь другого поменяйте.

— Пусть вину искупает, ваше высокородие.

— Да мне его не жалко. Просто он вторую ночь без сна, упустить злодея может.

Глава 4

Агроном

Глаза у Кислова были красными, как у кролика. Его слегка покачивало, и Кунцевич боялся, что подчиненный свалится со стула. Но несмотря на усталость, с лица сыскного надзирателя не сходила довольная улыбка.

— В четвертом часу они прикатили, я уж уходить собирался.

На самом деле в это время Кислов прилег вздремнуть в свободном кабинете, строго-настрого приказав метрдотелю немедленно его разбудить, если в ресторан явится рыжебородый хозяин приметной булавки.

— Трое их было, уже веселые-веселые. Городовые мои на кухне прятались, я их кликнул и заарестовал злодеев. Они, конечно, возмущаться стали, кричать. Но когда я их обыскал, приутихли. Насчет двух других не знаю, а у рыжего вид точно поддельный, у меня глаз на этот счет — алмаз. Очки липовые[9], а прописаны по-настоящему. Я арестованных в участок отправил, а сам в адрес прокатился. Квартиру обыскал и вот это все нашел.

Надзиратель показал на лежавший на столе «велодог» и пачку сторублевок, завернутых в носовой платок.

— В револьвере только два патрона, а арестованный мною шуйский мещанин Домбрович — вовсе и не Домбрович, а… — Кислов достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги и прочитал: — Арвид Густавов Варберг. Судился в четвертом году у мирового судьи пятого участка по 173 статье Устава[10], приговорен к штрафу в пятьдесят рублей. В виду несостоятельности штраф заменен арестом при полиции.

— Ты что же, его личность по картотеке установил?

— Точно так-с.

— Надо же, даже бертильонировать[11] успел. Как же тебе Кербера[12] с постели удалось поднять в неурочное время?

— Договорился…

— Можете, Кислов, — перешел на «вы» надворный советник, — можете, когда захотите! Рапорт написали?

— Вот-с, — засиявший надзиратель протянул листок.

— Отлично, — сказал чиновник для поручений, бегло просмотрев написанное, — еще бы ошибок поменьше, вообще было бы хорошо. О вашем рвении я доложу его высокородию. Можете рассчитывать на награду. Распорядитесь, чтобы этого Варберга ко мне привели, а сами до вечерних занятий можете быть свободны. Кстати, что это за статья — 173, не помните?

— Никак нет-с!

— Тогда попросите сторожа «Устав о наказаниях» принести. Не «Уложение», Кислов, а «Устав»[13].

Сначала Варберг вообще отрицал факт знакомства с Любовским. После очной ставки с официантом, который дважды обслуживал их в отдельном кабинете Крестовского сада, «вспомнил», что случайно познакомился с Иваном Дмитриевичем и тот его пару раз угощал. Когда же его узнали соседка Любовского и швейцар, а Кунцевич сообщил, что извлеченные из тела покойного пули подходят по калибру к изъятому на квартире лже-Домбровича револьверу, Варберг понял, что ему корячится бессрочная каторга, и заявил, что действительно обманным путем завладел деньгами смоленского помещика, но не более того.

— Дела мои совершенно расстроены, потому как уж год занятий никаких не имею. Вот я и решил поправить свое материальное положение преступным путем и поместил в газетах объявление о том, что дипломированный агроном с прекрасными рекомендациями ищет место управляющего имением.

— А вы агроном?

— Я полгода отучился в Лубенской низшей сельскохозяйственной школе, так что на элементарные вопросы вполне мог ответить. А нарисовать рекомендации — дело плевое. Любовский на мое объявление клюнул, мы с ним несколько раз встречались в Крестовском саду и обсуждали условия моей службы, а третьего дня я приехал к нему на квартиру, подписал договор и получил аванс в две тысячи. Скажите, зачем мне было его убивать, коли он добровольно расстался с деньгами? Клянусь, когда я от него уходил, он прекрасно себя чувствовал.

— Господин Варберг, полно врать-то! Потерпевший знал ваше вымышленное имя, знал, где вы проживаете, все эти данные в условие[14] вносятся. Получив деньги, вы должны были липовый паспорт выкинуть и квартиру сменить, а вы, напротив, ничего этого не сделали, более того — пошли в тот же ресторан, где покойного облапошили, и нисколечко не опасались, что он спохватится и шум поднимет. Вы, конечно, скажете, что так быстро шум поднимать у него не было никакой причины, соврете, что условились о том, что вы в имение поедете ближе к посевной, но…

— Пардон, но я вас перебью. Я так говорить не буду, по условию я должен был уехать в его имение еще вчера. Но покойного я действительно нисколечко не опасался.

— То есть знали, что он умер!

— Конечно, знал. Об этом все газеты пишут.

Глядя на сконфузившегося Кунцевича, задержанный заулыбался:

— А от паспорта я не стал избавляться и квартиру не поменял по другой причине. Условие я подписывал не как мещанин Домбрович, а именем дворянина Серебрякова-Караваева, был у меня и такой паспорт. Вот его я действительно сжег в печке. Впрочем, вы же наверняка договор и расписку нашли в квартире, так что на пушку брать меня не надо.

— Договор? Расписку? А вот не было в квартире никаких расписок и договоров! — зловеще, обретая прежнюю уверенность, сказал Кунцевич. — А кому, кроме вас, надо было их уносить? Что, Арвид Густавович, сам себя перехитрил?

— Как не было?! — веселость вмиг слетела с лица Варберга. — Он же при мне их в портфель положил…

— В какой такой