Командировка в лето - Дмитрий Лекух

…В казино Глеб приехал уже один.

Полуподпольное, разумеется.

Других-то не осталось.

А художника сняла в «Бункере» какая-то длинноногая, веснушчатая и порядком уже поддавшая ирландка, видимо польстившись на внушительные габариты и обалденный хайр оператора.

Ну, что ж.

Судя по всему, девочка не прогадала.

Хапнет сегодня российской экзотики — мама не горюй. Будет потом, чем перед подругами хвастаться.

А Глеб отправился в картишки перекинуться.

В карибский покер.

Желательно — шестикарточный и с двумя антэ. Любил он это дело, чего уж тут говорить.

Но — по маленькой.

Если не напивался, разумеется.

Поставил для начала по десять на антэ, пару раз проиграл, удвоился, поймал стрита, потом опять удвоился, потом принесли виски, и дальше Глеб уже ничего не помнил.

Вернее, помнил.

Но так… смутно…

Только голова с похмелья жутко трещала.

В частности, откуда это тело рядом с ним на кровати — точно не помнил. Проверять же не стал — как раз по причине больной головы.

Ему бы до аптечки с аспирином добраться, какие уж тут, на хрен, проверки…

Судя по изящной щиколотке, выпроставшейся из-под простыни, тело было явно женское — и то слава Богу.

Рецепт выживания был прост, как все гениальное: две таблетки «байеровского» аспирина растворить в холодной воде и запить этим пойлом таблетку пенталгина.

Потом — ждать.

И никаких опохмелов.

Неправильный опохмел ведет к длительному и неконтролируемому запою.

Плавали, знаем…

А после того как башка чуть-чуть пройдет — немедленно в душ.

В горячий.

По принципу — или сварюсь, или приду в порядок.

Потом и с телом можно будет разобраться.

Пусть поспит пока.

Недолго осталось.

После душа стало полегче.

Нельзя сказать, что совсем хорошо, но — вполне терпимо.

Так сказать, пациент был уже скорее жив, чем мертв.

Прежде чем будить случайную подругу, Глеб решил выпить кофе и подвести финансовые итоги вчерашнего загула.

Открыл кошелек — и аж присвистнул.

Когда он уходил из дома, в его бумажнике лежало ровно двадцать пять бумажек по сотне баксов.

Честно поделенные с Художником пять штук.

Сейчас их там было как минимум в три раза больше.

Это ж надо…

Нет, конечно, случалось, что он не помнил, как проигрывался. Вдрызг, под ноль, вусмерть, с соплями, с суетливым поиском денег у друзей и знакомых. Это потом, повзрослев, помудрев, перестал брать с собой в казино сумму больше той, какой потом будет до ужаса жалко.

А до этого…

Всякое бывало.

Но чтоб не помнить, как выиграл…

Это что-то…

Может, пить бросить?

Вот ведь, блин…

Второй сюрприз ожидал его, когда он пошел будить тело. Тихо, стараясь не шуметь, включил торшер и легонько потрепал за худенькое, изящное даже под простыней плечико.

Тело неожиданно гибко высвободилось из-под простыни и явило миру сначала бесподобную копну пепельных волос, а потом огромные серые глазищи, в которых на веки вечные поселились скачущие бесенята.

От неожиданности он сел.

Прямо на пол.

— Татка?!

Татка Шувалова была особой более чем известной. Веселая такая девушка, любимая жена хорошо известного всей Москве банкира с определенно бандитскими наклонностями.

Очень веселая.

Особенно, если учесть печальную славу ее муженька, которым она вертела, как хотела.

Прямо в лицо ему говаривала: мол, пьяная баба — пизде не хозяйка.

Муженек терпел.

Видать, по причине слишком сильной любви.

В смысле, ее, Татку, терпел.

Зато уж на любовничках ее, случайных и не случайных, — отыгрывался по полной программе.

Вот такая вот была веселая девушка…

Обхохочешься.

Татка гибко подобрала под себя ноги и села по-турецки, ничуть не стесняясь обнажившейся груди.

А чего тут?

Такой груди стесняться — себя не уважать.

Бесенята в ее серых глазищах запрыгали еще веселее.

— Ой, Глебчик! А ты что, не помнишь ничего, бедняжка? И как у мужика моего меня из-под носа украл, не помнишь? И как он нам в след убить тебя грозился, тоже не помнишь?

Глеб сглотнул внезапно ставшую очень густой слюну.

Рисковать жизнью при его дурацкой профессии дело, конечно, привычное, даже обыденное.

Но, чтобы вот так, по-глупому…

Ай, осел…

Нда-с…

Что делать-то?

Татка внезапно расхохоталась.

— Ой, да не пугайся ты так. Не бледней… Мой папик мушшина канэшна сурьезный, но уж не настолько же… Да к тому же, и не в Москве он вовсе. В Чикаго. На конференции на какой-то. А Витька, охранник, молчать будет — как рыба. Я ему однажды такой минет сделала… Ты даже не представляешь… А сама фотоаппарат на столик на выдержку поставила, да и развернулась в нужном ракурсе. Так что он теперь не папику служит. А мне. Если я спалюсь — ему точно кранты, я его предупредила, когда фотки показывала, что пленочки в банке в ячейке лежат, туда он вовек не доберется…

Глеб хмыкнул и потянулся за сигаретами. Прикурил сразу две: одну себе, другую Татке.

Та с удовольствием затянулась, кивнула с благодарностью.

— Ну, а если серьезно, — спасибо… Давно так не трахалась. У тебя там что, штырь какой зашит, что ли? Только кончишь — и по новой… Часа четыре с меня не слезал…

Глеб, неожиданно для себя самого, смутился.

— Серьезно?

— Серьезней не бывает. Я даже пососать твою красотищу как следует не успела: опрокинул на спину, и как давай наяривать! Потом перевернул — и по новой. Не разбирая, в какое отверстие бедную девушку имеешь. Я, наверное, раз семь кончила, как десятиклассница. А попка, между прочим, до сих пор болит… Разворотил там все, аж, по-моему, до кровищи…

Глеб, бедолага, покраснел.

До самых корней волос: