Смерть в стекле - Джесс Кидд

– Он иногда подбрасывает мне работу.

– Еще бы он не подбрасывал. Валентин высоко ценит тебя во всех отношениях.

Звенит хрусталь. Это ворон долбит клювом графин.

– Ты права, мой злой гений, – говорит Прадо ворону и затем снова обращается к Брайди: – Элодия предлагает нам выпить, раз уж все важные вопросы мы обсудили.

– Элодия? Ты опять даешь имена своим воронам?

– Только самым отъявленным разбойникам. Я и без того едва успеваю запоминать имена своего семейства. Миссис Прадо никак не угомонится, не устает обзаводиться новыми птенчиками.

Брайди смеется.

Прадо встает и принимается суетливо искать бокалы.

– А заодно и покурим. Что у тебя сегодня в трубке?

– Твоя «Бронхиальная бальзамовая смесь».

– Это зелье не без побочных эффектов, – кривится Прадо.

– Как и все твои зелья.

– На изобретение моего последнего и самого гениального, – он бросает взгляд на ворона, – меня вдохновили мои врановые музы. Называется «Прогулка на небеса» Прадо. Не желаете присоединиться, мадам?

– Ой, Прадо, мне…

– По случаю сегодняшнего дня?

– А что сегодня за день?

– Сентябрьское равноденствие. Чем не праздник?

– Старый ты друид! – смеется Брайди.

Прадо в ответ ухмыляется.

* * *

Давно стемнело к тому времени, когда Брайди вталкивает детскую коляску миссис Аккерс через порог своего жилища на Денмарк-стрит. Всю дорогу до дома она шла пешком, поскольку долгие переговоры с кэбменами ни к чему не приводили. Те, видя габариты детской коляски миссис Аккерс и состояние потенциального пассажира (трубка во рту, вдовий чепец наперекосяк, склонность вести беседы с пустым пространством), предпочитали отказаться от ее денег и катили мимо.

Руби следует за Брайди в дом. Она закрывает дверь и поворачивается к нему.

Он изможден донельзя – краше в гроб кладут. Лицо мертвецки бледное в свете газовой лампы, что Кора обычно оставляет в прихожей, когда знает, что Брайди вернется поздно.

Татуированная русалка на его плече уныло заплетает косу. Чернильная веревка рывками поднимает якорь на его руке.

– Руби Дойл, что касается Валентина Роуза… – Брайди умолкает.

Последнее изобретение Прадо странным образом воздействует на ее сознание: оно стало вязким, в нем не найти ни одной отчетливой мысли.

Брайди делает глубокий вдох и начинает с трудом нанизывать одно на другое простые слова.

– Он мне друг, Руби. Добрый, давний друг, в общем, очень добрый старый друг.

– Как скажешь, – отвечает Руби с блеском в черных переливчатых глазах. – Ладно, спокойной ночи.

Брайди жаждет поцеловать его глаза, усы, восхитительные губы…

– Руби… – Она протягивает к нему руку, хочет дотронуться до него, но он уже исчез.

Пошатываясь, она поворачивается к коляске, берет в руки укутанный сосуд и, пританцовывая, напевая бодрую песенку «Слушай пересмешника» ^[41], несет уродца наверх.

* * *

Не без труда Брайди отпирает шкаф в гостиной, разворачивает сосуд с Уинтеровой Русалкой и ставит его на одну из полок, на которой теперь стоят в ряд три экспоната, все очень разные. Слева от русалки – орешниковая соня – лакомая добыча для кошки. Брайди сама его законсервировала в годы ученичества. Справа от русалки – человеческое сердце в разрезе, так что виден весь его сложный механизм. Это – работа доктора Имса. Каждый из экспонатов напоминает о мгновениях давно минувших дней, когда эти бренные останки были исследованы, отобраны и тщательно запрезервированы.

Они нарушают естественный порядок вещей: жизнь – смерть – тлен.

Они воплощают собой пойманное время.

Замаринованное «вчера».

Вечность в сосуде.