Львенок - Йозеф Шкворецкий

— Обидно. Я был уверен, что ты свободна.

— Ну да, просто Лида как раз сегодня попросила ее подменить.

— Хм. Ладно. Ничего не поделаешь.

Было видно, что она быстро прикидывает, как поступить. Когда я ее в последний раз куда-нибудь приглашал? Просто так, потому что мне захотелось? Я не помнил. А она наверняка помнила. Я видел, как мучительно было для нее терять такую редкую возможность.

— А что у Лиды вечером?

— Ее брат отмечает получение диплома.

— М-да, это серьезно. Такое пропускать нельзя. — Я посмотрел на Веру. Она напряженно глядела прямо мне в глаза. — Жалко.

И тут она решилась. Вскочила.

— Подожди здесь!

Ее черная попка мелькнула и пропала за распахнутой дверью раздевалки.

Я подошел к двери. Вера бежала к телефону, который стоял на полочке в конце коридора. Я смотрел, как она набирает номер, нервически постукивая ногой. Потом она вздрогнула и вполголоса, но очень быстро заговорила. Разобрать слова я не мог.

Я вернулся в раздевалку и стал ждать в кресле. Напротив меня над Вериным туалетным столиком висело большое зеркало. Оно все было увешано талисманами, а в углу красовалась моя фотография. Я сравнил оба лица — на бумаге и на стекле. Обыкновенные лица «одного товарища». Эти серые глаза, эти черты, каких на разных собраниях, в кабинетах, в раздевалках балерин и прочих любовниц — сотни тысяч, этот четкий рот, этот костюм от «Книже» могли бы поведать историю последних десяти лет: не то чтобы красивую, но и не совсем мерзкую, однако же в целом совершенно бессмысленную. Да только кто ее прочитает по этому лицу? Та девушка, которая мечтает расстаться с ходячей нелепостью по имени Карел Леден? Или же та, другая, в черном трико, которая как раз сейчас отчаянно пытается сохранить эту самую нелепость для себя? Мне оставалось только ухмыльнуться.

Вера вихрем ворвалась в раздевалку.

— Лида согласилась прийти!

Она просто излучала бешеную женскую радость. Сев на табурет, она наклонилась ко мне. Я снова почувствовал запах пота тяжко пахавшего человека.

— Карличек!

— Чего?

— Я так рада, что ты здесь.

— Это хорошо.

Она обняла меня. Из коридора послышался мужской голос:

— Дамы! На сцену!

Судьба отмеряла Вере лишь краткие мгновения счастья.

Я запечатлел на ее лбу поцелуй Иуды, сунул в руку билет, объяснив, что появлюсь на стадионе только перед самым началом, потому что у меня собрание, и из будки перед театром позвонил Вашеку Жамберку.

— Да что же это вы как неживой, молодой человек, — сказала шефиня и отстранила меня. Мы сидели на диване в гостиной, на том самом месте, где вчера товарищи Андрес и Врхцолаб развлекали министра и где барышня Серебряная соблазняла шефа. Теперь шефиня соблазняла меня — при помощи венгерской «Бычьей крови». Однако безуспешно.

— Извини, Эла. Заботы одолели.

— Вижу. Интересно только, какие? Редакционные? Или дела сердечные?

— Да так. Всего понемножку.

— Вот оно что! Хандра.

Именно что хандра, подумал я.

Шефиня налила себе вина и заглотнула одним глотком, как коньяк.

— А мне-то тогда что говорить?! — вопросила она.

Из старинных резных часов, украшавших некогда охотничий домик какого-нибудь подлинного владельца, выглянула красная кукушка и прокуковала шесть раз.

— Чего тебе не хватает, а? — сказала шефиня. — Холостяк с хорошим положением.

— А тебе чего не хватает? — спросил я.

Шефиня тупо глядела на этикетку с бычьей головой. Обрюзгшая сорокалетняя шефиня. Крохотные глазки внезапно перестали казаться мне злыми. Она влила в себя следующую порцию «Бычьей крови».

— Всего, дурачок, — ответила она. — Молодости, мужа, детей, работы — всего.

— А почему ты не пойдешь работать?

Она бросила на меня иронический взгляд.

— Думаешь, поможет?

— Почему бы не попробовать? Работа — хороший опиум.

— Тебе помогает?

Я пожал плечами.

— Такой работы, чтобы помогала, у меня нет.

— О чем же тогда ты мне тут толкуешь? — Вино уже плескалось на самом донышке. Шефиня сунула руку за диван и извлекла оттуда бутылку с коньяком. — Иди-ка сюда, дружище! — сказала она коньяку, хотя это была бутылка «Мари Бризар», и налила его в рюмки из-под вина.

— У меня была когда-то такая работа, — сообщила шефиня. — Совсем еще соплячкой я работала в союзе молодежи. Я там работала, понял?

Махая в такт бутылкой, она запела довольно мелодично:

— Воздух очистить,

чтобы фашисты

нами вертеть не могли!

— Во как! — сказала она горько. — А потом папенька сделался министром, а господин Прохазка — товарищем. И я вступила с ним в брак. В образцовый социалистический брак. За тем исключением, что я, как выяснилось, не могу иметь детей.

— Это печально, — сказал я. — Ну и черт с ним. Этот мир не слишком-то пригоден для детей.

Шефиня рассмеялась, хотя и невесело.

— Хорошо сказано, Карличек! Не пригоден, вот именно. И это ты его еще мало знаешь.

Нечто подобное мне уже говорила одна девушка. Правда, в виду она имела совсем другое.

— С мета хватает и того, что я знаю, — ответил я.

— И ты еще будешь уверять, что работа может спасти меня от хандры? Работа! Я ведь привыкла думать, что работа помогает достижению высокой цели. Нет, надо мне было родиться в какой-нибудь другой семье. У какого-нибудь мелкого чиновника-идеалиста.

Она обвела взглядом комнату. Все вещи здесь имели когда-то подлинных хозяев. Причем каждая вещь — своего. Обстановка была плодом страсти министра к старине и его высоких связей. Некоторым из этих предметов место было только в музее. Например, этому вот трельяжу в стиле рококо, в котором мы сейчас отражались. Я и шефиня.

Шефиня снова принялась петь:

— Нет нищеты, и голода нет,

И богачи нам не застят свет!

Шефиня захихикала.

— Они меня от этого вылечили, — бормотала она. — Мой папенька, известный непреклонный разоблачитель врагов народа. И мой товарищ супруг. Поэт. Инженер человеческих душ.

Она засмеялась, и из ее глаз покатились слезы.

— А я обожала Маяковского. «Пускай нам общим памятником будет построенный в боях социализм.» В боях! А какие такие бои ведет мой товарищ супруг? Ты ведь знаешь, да?

— Знаю, — ответил я. — Например, сейчас он воюет с Цибуловой.

Она схватила меня за руку.