Три орудия смерти - Гилберт Кийт Честертон

– Вот именно, вот именно, – несколько поспешно откликнулся первый, – и вообще, если уж на то пошло, почему ты говоришь, что она «похожа»?

– Но ее речь! – простонал его приятель. – А Марильяк готов терпеть ее часами!

– А ее пьеса! – поддержал его первый мужчина. – Марильяк высиживает все пять смертоубийственных актов. Если это не мученичество…

– Неужели вы не понимаете? – с волнением в голосе воскликнул человек в поношенной одежде. – Граф культурный и, я бы сказал, даже образованный человек. Помимо того он католик и терпеть не может алогичности. И тем не менее, он упорно гнет свою линию. Он высиживает пять или шесть актов по-настоящему современной интеллектуальной проницательной драмы. В первом акте она заявляет, что не будут больше возводить женщину на пьедестал. Во втором акте сообщает, что не будут больше помещать женщину под стекло. В третьем мы узнаем, что женщина больше не будет игрушкой в руках мужчины, а в четвертом, что она не будет его рабыней. Словом, сплошные clichés[34]. А перед графом еще два акта, в которых она не будет никем иным, а также рабыней в собственном доме или отщепенкой, которую из этого дома вышвыривают на улицу. Он посмотрел все это шесть раз и глазом не моргнул. Он даже зубами ни разу не заскрежетал. А чего стоит речь миссис Праг! Первый супруг ее вообще не понимал, глядя на второго мужа, можно было предположить, что он способен ее понять, и только третий производил впечатление понимающего человека, словно там есть что понимать. Все вы знаете, что такое законченный самовлюбленный идиот. Но он даже подобных идиотов терпит с удивительной готовностью.

– Вообще-то, – произнес здоровяк в свойственной ему угрюмой манере, – можно сказать, что он выдумал современное искупление. Искупление скукой. По сравнению с этим власяницы и пещеры отшельников в унылой глуши не такое уж мучительное испытание для нервов современного человека.

– Послушать вас, – задумчиво произнес Пиньон, – так я шел по следу искателя наслаждений, а набрел на перевернутого с ног на голову отшельника. – Он погрузился в молчание, а затем неожиданно добавил: – Неужели все это правда? Как вы о таком узнали?

– Это довольно длинная история, – ответил мужчина, сидевший напротив. – Если честно, Марильяк позволяет себе одно застолье в году, на Рождество, когда он ест и пьет то, что ему на самом деле нравится. Я впервые увидел его в неприметном пабе в Хокстоне. Он ел рубец с луком и пил пиво. Как-то так вышло, что между нами завязалась доверительная беседа. Надеюсь, вы понимаете, что у нас с вами доверительная беседа?

– Разумеется, я не собираюсь публиковать то, о чем мы говорим, – ответил журналист. – Если бы я это сделал, меня сочли бы умалишенным. В наши дни к подобному безумию относятся отнюдь не с сочувствием. Честно говоря, я удивлен тем, что оно вас так увлекает.

– Видите ли, – ответил человек, сидящий напротив, – я поведал ему о себе. В некотором смысле наши истории оказались схожими. А потом я представил его своим друзьям, и он стал президентом нашего маленького клуба.

– О, – растерянно произнес Пиньон, – я и не знал, что у вас свой клуб.

– Понимаете, нас всех связывает то, что в отдельные моменты жизни мы, как и Марильяк, выглядели хуже, чем есть на самом деле.

– Да уж, – с кислым видом пробормотал здоровяк. – Всех нас не поняли, как миссис Праг.

– Но клуб непонятых мужчин не настолько безрадостен, как это может показаться, – продолжал его друг. – С учетом того, что черные и омерзительные преступления не оставили от нашей репутации камня на камне, мы тут настоящие весельчаки. Суть деятельности нашего клуба заключается в том, что мы посвятили себя детективным историям, или, если угодно, детективным услугам нового типа. Мы стремимся раскрыть не преступления, но потаенные добродетели. Порой, как в случае с Марильяком, они скрыты искуснейшим образом. И вы можете с полным правом утверждать, что мы научились утаивать и свои собственные добродетели, причем делаем это блестяще.

Журналист почувствовал, что у него голова идет кругом, хотя он привык считать, будто его не в состоянии смутить ни окружение безумцев, ни общество преступников.

– Мне показалось, вы сказали, – запротестовал он, – что репутация каждого из вас запятнана преступлением. Что же это за злодеяния?

– Моим преступлением стало убийство, – произнес мужчина, сидящий рядом с Пиньоном. – Люди, осудившие меня, похоже, относятся к убийствам с большим неодобрением. Правда, по этой части я, как и во всем остальном, полный неудачник.

Пиньон перевел растерянный взгляд на следующего члена четверки, который жизнерадостно заявил:

– А мое преступление – это самое заурядное мошенничество. Правда, оно было довольно профессиональным. За такие дела некоторым приходится навеки распрощаться с наукой. Как, например, доктору Куку, якобы открывшему Северный полюс.

– Что все это значит? – спросил Пиньон, вопросительно глядя на человека, сидевшего напротив и до сих пор говорившего больше всех остальных.

– Мое преступление – мелкое воровство, – невозмутимо произнес тот и добавил: – Меня арестовали как карманника.

Воцарилась глубокая тишина, которая, казалось, каким-то загадочным образом подобно облаку сгустилась вокруг четвертого члена этого удивительного клуба, до сих пор не произнесшего ни слова. Он сидел с абсолютно прямой спиной в своей чопорной иностранной манере. Ни одна черта не дрогнула на его застывшем привлекательном лице, а губы не шевельнулись даже в беззвучном шепоте. Но теперь, когда взгляды устремились к нему, а в зале воцарилась внезапная и глубокая тишина, его одеревеневшее лицо словно окаменело. Наконец он заговорил, и его иностранный акцент прозвучал не просто непривычно, а почти потусторонне.

– Я совершил неискупимый грех, – произнес он. – Какому из грехов Данте отвел последний и самый низкий круг ада, кольцо льда?

Все продолжали молчать, и человек тем же глухим голосом сам ответил на свой вопрос:

– Это предательство. Я предал четверых членов своей партии, за взятку выдав их правительству.

Чувствительный репортер ощутил, как все внутри у него холодеет. Впервые за вечер он почувствовал, что его окружает нечто странное и зловещее. Это оцепенение длилось с полминуты, а затем все четверо его собеседников разразились оглушительным хохотом.

Истории, которые они рассказали, не то хвастаясь, не то исповедуясь, пересказаны здесь несколько иначе – так, как они выглядели в глазах тех, кто находился скорее на периферии, чем в центре событий. Но журналист, в силу того что ему нравилось собирать случаи о самых странных явлениях жизни, заинтересовался ими достаточно для того, чтобы их записать, а после обработать. Он понял: в своей погоне за франтоватым и экстравагантным графом Раулем де Марильяком наткнулся на нечто необычайное, хотя и не совсем то, на что рассчитывал.