Искатель, 1996 №6 - Виктор Алексеевич Пронин

— Белый шестисотый «мерседес»?! — ужаснулся Пафнутьев. — Где же ты взял столько говна?

— А! — усмехнулся Андрей собственной шалости. — Знаете, по улице Луначарского уже неделю течет… По Луначарского вечно что-то течет… На этот раз там трубу городского значения прорвало… Весна, — произнес Андрей, словно одно это слово все объясняло. — Вырыли какой-то котлован, там все это и собралось… Я раскрыл двери и столкнул «мерседес» с горки… Он быстро наполнился, прямо на глазах. Думаю, все жильцы сейчас настолько счастливы, что забыли о запахе, которым дышат уже вторую неделю.

— Почему ты так думаешь?

— Люди всегда радуются, когда что-то случается с шестисотыми «мерседесами».

— В этом что-то есть, — согласился Пафнутьев. — Андрей… Но это… Это называется объявлением войны.

— Ну что ж… К этому шло. Мне кажется, всегда лучше самому объявить войну, чем ждать, пока войну объявят тебе. Как сейчас говорят… Хорошо смеется тот, кто стреляет первым.

— Правильно говорят, — кивнул Пафнутьев.

— Там в бардачке, посмотрите… То, что мне удалось изъять у бесчувственного тела Бевзлина.

Пафнутьев глянул на Андрея, осторожно открыл ящичек и вынул оттуда сверток в целлофановом пакете. Внимательно пролистнул блокнотик с телефонами, адресами, именами. Блокнотик был маленький, но заморская отделка, тонкая тисненая кожа, похрустывающая бумага подтверждали, что блокнотик этот не для общего пользования, сюда заносились сведения действительно важные. Какие-то карточки, сложенные листки, бумаги Пафнутьев просмотрел бегло и наспех, отложив все это до того момента, когда он вернется в кабинет. Но толстая пачка новых уже долларов его озадачила.

— Ас этим что делать? — спросил он у Андрея.

— Поделим, — тот передернул плечами.

— Но это же грабеж!

— Конечно.

— Нехорошо.

— Почему?

— Мы не должны опускаться до такого уровня, — произнес Пафнутьев без большой уверенности.

— Если мы не можем опуститься до их уровня, давайте до их уровня поднимемся, — усмехнулся Андрей. — И потом, Павел Николаевич, нам все равно придется как-то уравнивать наши уровни. Иначе как мы сможем приблизиться к ним, как выйдем на них и вступим с ними в контакт?

— Ладно, разберемся, — Пафнутьев принял, кажется, единственно верное решение. — Документы я забираю, деньги оставлю. Пусть здесь пока полежат, в бардачке.

— Пусть полежат, — усмехнулся Андрей. — Приехали, Павел Николаевич.

— Вижу, — проворчал Пафнутьев, выбираясь из машины.

Взбежав на третий этаж, он почувствовал, что дыхание его сбилось, сделалось тяжелым, и Пафнутьев замедлил шаги, чтобы в кабинет к Овсову войти спокойно и достойно.

— Здравствуй, Овсов, — сказал он. — Вот и я.

— Здравствуй, Паша… А это Валя. Как видишь, она если и изменилась, то только в лучшую сторону.

— Изменилась — это хорошо, — разулыбался Пафнутьев, увидев красавицу на кушетке у Овсова. — Лишь бы не изменила.

— Ох, Паша, — простонал Овсов и больше ничего не добавил, а Пафнутьев понял, что предложенная им тема не совсем удачна. — Валя от нас ушла. Теперь она работает в роддоме.

— Роддом — это прекрасно! — с подъемом воскликнул Пафнутьев и опять почувствовал, что его восторги неуместны. — Кстати, а как наша младеница? Она проснулась, наконец?

— Прекрасно себя чувствует и передает тебе привет.

— Выжила, значит? — уточнил Пафнутьев.

— Пока да. В реанимации.

Валя сидела на кушетке, забросив ногу на ногу, и ее округлые коленки выглядели вызывающе и дерзко. Куда бы ни смотрел Пафнутьев, как бы он ни вертел головой, но взгляд его неизменно возвращался к ним, спотыкался о них, будто какая-то сила исходила от этих коленок. А может быть, и исходила. Посмотрев на Овсова, он усмехнулся, заметив, что и тот находится в таком же смятенном состоянии. Коленки притягивали взоры.

— Паша, — проговорил, наконец, Овсов, вынимая из тумбочки бутылку какого-то виски с заковыристыми наклейками и разливая в непонятно как возникшие на столе стаканы. — Есть маленькое предупреждение…

— Внимательно тебя слушаю, — улыбнулся Пафнутьев.

— В уголовном деле, в устных разговорах, в пьяном трепе и интимном шепоте ты должен исключить всякое упоминание о Вале, о том, что ты ее знаешь, разговаривал с ней.

— Валя, вам что-то угрожает? — спросил Пафнутьев.

— Как и всем нам, — ответила девушка.

— Откуда опасность?

— У вас есть ко мне вопросы? — не отвечая, проговорила красавица. — Давайте приступим.

— Давайте, — и Пафнутьев, соглашаясь с молчаливым предложением Овсова, взял стакан с виски, чокнулся с хирургом и выпил. С некоторым недоумением заглянул в пустой стакан, отставил его и взял протянутую Овсовым шоколадку.

— Простите, — сказал он Вале. — Я немного отвлекся. Итак, вопросы. Овсов рассказывал вам о девочке, которую я только что упомянул?

— Да, рассказывал.

— Как вы объясняете то, что ее до сих пор никто не хватился, никто не ищет?

— Списанная девочка, — Валя затянулась и выпустила к потолку струю дыма.

— В каком смысле? — Пафнутьев отшатнулся, услышав такое простое, спокойно произнесенное объяснение.

— В самом прямом смысле слова, Павел Николаевич. В списанные попадают дети, от которых отказались мамаши. Причины самые разные… Некоторые отказываются по малолетству, если бабе двенадцать, тринадцать, даже пятнадцать лет — какая из нее мамаша? Отказываются. И возвращаются в свои подвалы, на свои чердаки, где их уже заждались юные отцы. Некоторые отказываются от собственных детей по причине полной испитости. Бомжихи часто не хотят забирать детей, беженки всех стран и народов… Ей самой деваться некуда, а уж с ребенком и подавно. Одна она и под мостом пререночу-ет… Ну, и так далее, — Валя опять затянулась, потом погасила сигарету о блюдце, в котором Овсов подал конфетки к столу, подняла на Пафнутьева глаза. — Что-нибудь неясно?

— Мне неясно одно… Что вы, Валя, имеете в виду, когда говорите «и так далее?»

— Слова «и так далее» означают следующее… Детишки остаются не только от бомжих и пятиклассниц. Остаются и от тех, кто не в состоянии их прокормить или считает, что не в состоянии прокормить ребенка и одновременно обеспечить себе ту жизнь, к которой призывают ваши телевизионные рекламщики, дикторы, дикторши, подохнуть бы им всем! — в сердцах закончила Валя.

— Почему? — наивно удивился Пафнутьев.

— А потому, что они показывают жизнь, которой никто нигде в мире не живет. И убеждают этих дурех в том, что только такая жизнь и может называться жизнью. И наши психи покарябанные стремятся к ней, несутся куда-то, ищут вокруг причины, которые мешают им жить такой вот раскрашенной телевизионной жизнью. И, конечно, такие причины находят. Чаще всего получается, что именно младенец стоит на пути к такой жизни. Значит, надо от младенца избавиться. Одни его душат, другие топят, выбрасывают еще живых, некоторые, кто половчее, продают…

— И находятся покупатели?

— Сколько угодно. Покупателей столько, что на всех и младенцев не хватает. Чтобы всех обеспечить, приходится списывать младенцев.

— Это как?

— Наутро после родов матери