Призрак Бомбея - Шилпа Агарвал

Мизинчик и Маджи прибыли в Махабалешвар на рассвете.

Из каньонов поднялся легкий утренний туман, пышные зеленые долины и сверкающие водопады озарились. Небо — кристально-голубое, как в раю.

Они остановились в вегетарианском бунгало близ рынка и сняли номер, слегка пахнувший инсектицидом «флит». На завтрак подали чай, тосты и крыжовенное варенье. После душа и посещения храма Кришны, который местные называли Панчгана, Маджи поспала в номере, затем перекусила блинами из черного горошка с уймой красного чили и капелькой лаймового сока.

— Иди сюда, — сказала Маджи, похлопав по кровати. — Отдохни.

— Я не устала, — ответила Мизинчик и вспомнила загадочную женщину на вокзале. Кто она? И почему шла вслед за Нимишем и Гулу? Она вовсе не нищенка, Мизинчик поняла это инстинктивно. Но на лице у нее безошибочно читалась тоска. «Отправляясь в дорогу, обращай внимание на дурные знаки, — всегда наставляла Маджи. — Сам бог Ганеша предупреждает нас, что лучше остаться дома». Но Мизинчик не сошла с поезда. Она молча ехала, иногда проваливаясь в беспокойный сон, пока на соседней полке самозабвенно храпела Маджи.

Даже здесь бабка мгновенно заснула. Мизинчик достала из сумки «Очерки» и прижала к груди, пытаясь вновь пережить тот миг, когда Нимиш схватил ее за руку и дал эту книгу. Мизинчик раскрыла ее на одной из закладок. «Как-то раз Бинда обратила взор к звездам, пересчитала их и показала на самую яркую: «Это моя мама…» И тогда я поняла, что, если мать призывает к себе Господь, она превращается в звезду и по-прежнему присматривает с вышины за своими детьми».

У Мизинчика подступил комок к горлу.

Он все понял.

Хоть и не полюбит ее никогда.

Вечером Маджи и Мизинчик гуляли в тени джамболанов[133]. Созревая, овальные розовые ягоды становились малиново-черными, и тогда их срывали. Вскоре язык у Мизинчика окрасился темным фиолетом.

— Сушеный джамболан очень помогает пищеварению, — сказала Маджи, гладя Мизинчика по голове.

Внучка подняла глаза на бабку. Ее обычно суровый рот растянулся в полуулыбке.

— В горах хорошо, — вздохнула бабка.

— Маджи, — робко начала Мизинчик, — я видела девушку на вокзале в Бомбее. По-моему, я узнала ее.

— Школьная подружка? Тебе нужно чаще встречаться с подругами.

— Нет, старше, возможно, даже замужняя. Но я не знаю, как ее зовут. Я могу тебе ее описать.

— Гм. — Маджи поглядела на деревья. — Я рассказывала тебе историю про обезьяну и дерево джамболан.?

Мизинчик вздохнула. Маджи тщательно упорядочивала свое общение, и оно всегда было односторонним: молитвы к богам, приказания слугам, замечания Савите, советы Джагиндеру, рассказы из санскритского эпоса или басни о животных из «Панчатантры»[134]— Мизинчику и ее двоюродным братьям. Каждая древняя история поучала, загадочно соотносясь с их нынешней жизнью.

— На дереве джамболан жила обезьяна, — воодушевилась Маджи. — И все бы хорошо, да только не было у нее друзей…

Она посмотрела на Мизинчика: внимательно ли слушает.

— Маджи, — перебила внучка, — как ты привезла меня в Бомбей? Ты никогда не рассказывала. Я хочу знать.

Маджи глубоко вздохнула.

— Когда я приехала к твоему отцу, — наконец сказала она, — ты горько плакала. Лежала на кроватке и жмурилась, крепко сжимая кулачки и широко раскрыв рот…

Она не рассказала, что крошечное личико, складочки на шее, локотках, запястьях и коленках все были усеяны красными прыщиками, из которых сочился гной, словно все тело обливалось слезами.

Тогда Маджи опустила ладонь на головку младенца и ощутила в нем милость Божью. Дитя, прекрасное маленькое дитятко. Она расплакалась от избытка чувств.

«Чем вы ее лечите?» — спросила Маджи зятя. На врача денег не хватало, и малышку отмачивали в ведре с водой, куда добавляли карболки.

«Девочка заболела сразу после смерти Ямуны». Назвав имя жены, он вновь разрыдался.

— Я помассировала тебя, а потом искупала в отваре из листьев нима. — Маджи брела по тропинке, растаптывая перезрелые ягоды…