Квадрат тамплиеров - Питер Аспе

– Это Ван-дер-Эйк, не так ли? – спросил Ван-Ин.

Она наморщила лоб, посмотрев на него в изумлении.

– Он бы не оставил странное послание на латыни, – фыркнула она. – И не забывайте: сначала я рассказала ему о случае Дегрофа, и только тогда он подал идею. Не совпадает по срокам!

– То, что вы сказали… Так вы сами подсунули эту идею.

– Да, – отрезала она. – Я опиралась на заключение, что это месть. Тут логична месть.

– Таким образом, вы сразу же предположили, что должен быть какой-то непростой секрет, что за Дегрофом что-то есть, вероятно, скандал, который ваш промоутер может использовать в своих целях.

Ханнелоре не реагировала. Она продолжала хмуриться, глядя сквозь лобовое стекло. Ван-Ин забеспокоился, подумав, что зашел слишком далеко.

– Но вы, вероятно, правы, – сказал он, сделав добродушное лицо. – Немного неправдоподобно, что Ван-дер-Эйк пошел на обман такого рода. Но вы должны понять… Я не могу оставить камня на камне. Так или иначе, все знают, что полицейские, ведя расследование, могут стать немного параноиками.

Ханнелоре села за руль, спокойная, как манекен. Тишина действовала на нервы Ван-Ину.

– Что ж, теперь, пожалуй, стоит навестить Орели Дегроф?

Ван-Ин почувствовал себя беспомощным. Почему женщины всегда заставляют его нервничать? Может быть, она на самом деле очень уязвима и поэтому изображает этакую железную леди всякий раз?

С Соней ему всегда требовалось много времени, чтобы сделать первый шаг после конфликта. А когда наступал момент для примирения, сказанные слова не всегда были правильно поняты.

– Извините, – сказал он нерешительно. – В том, что я только что сказал об амбициях, не было ничего личного, Ханнелоре.

Ван-Ин сделал открытие, что сказать «извините» невероятно сложно. Насколько он мог вспомнить, ему удалось это в первый раз.

Она помогла ему, повернулась, и в левом уголке рта появилась легкая, едва заметная улыбка.

– Ладно, ладно, – прервала она паузу. – Хорошо, проехали, – сказала она потеплевшим голосом. Кожа на ее скулах была словно полированная слоновая кость. – Но при условии, что в клинике вы лишь мой помощник.

Ван-Ин с готовностью кивнул. Ему было все равно, кто возьмет инициативу.

Потребовалось время, прежде чем кто-то подошел к двери психиатрической больницы в Сен-Мишель.

Ханнелоре представилась медсестре в безупречно-белой униформе, словно из тридцатых годов: стройной, несгибаемой и как будто наивной.

Люди, которые работают в психиатрических больницах, часто склонны оценивать психическое здоровье людей с первого взгляда. Им сложно этого не делать.

Ханнелоре объяснила причину их визита. Сестра внимательно слушала, не отреагировав на имя Орели Дегроф.

– Следуйте за мной, – бесстрастно произнесла она.

Они покорно шли за ней, пока бесконечный ряд коридоров не привел их в небольшую комнату.

– Я скоро вернусь, – сказала она, закрыв за собой дверь.

Ван-Ин знал, что такое «скоро» в больнице – полчаса или больше. Он сел и порылся в куче смятых журналов в поисках чтива.

Ханнелоре отказалась сидеть.

– Что ее задерживает? – спросила она после десяти минут ожидания.

– Представьте, что вы в суде, – усмехнулся он.

Время от времени они слышали торопливые шаги в коридоре, но никто не остановился у их двери.

– Я не могу представить себе пребывание здесь в течение суток, – вздохнула она. – Место лишь для того, чтобы свихнуться.

– Ну, может быть, работнику магистрата было бы полезно в качестве стажера провести здесь пару недель. – Он ничего не мог сделать, это словно сорвалось с языка.

– И в этом тоже нет ничего личного? – вспылила она.

– Я бы себе не позволил, мэм.

Их перебил высокого роста худой доктор, открывший дверь и внимательно посмотревший на них.

– Кажется, вам у нас нравится? – спросил он, щелкнув языком.

Ван-Ин оценил шутку. Он бы мог подумать то же самое, если бы нашел заместителя прокурора в своем кабинете в истерике, к счастью, Ханнелоре удалось взять себя в руки.

– Ханнелоре Мартенс, доктор. Я здесь по поводу одного из ваших пациентов, – сказала она с мгновенной и образцовой серьезностью, как будто все было нормально.

– Я доктор Де-Бёвер, главный психиатр. Могу ли я спросить, почему вы хотите говорить с миссис Дегроф?

Медсестра, конечно, рассказала ему о причине визита. Ван-Ин думал – ему повезло, что он не будет давать объяснения. Он стал изучать стенды, которыми были оформлены стены.

Ханнелоре ожидала такого вопроса. Она должна была подумать о хорошем предлоге для такого визита. Официально у нее не было никакой опоры.

– Есть сомнения, что Орели Дегроф была помещена сюда без объективной причины, – выпалила она.

Ван-Ин затаил дыхание. Она вышла на тонкий лед.

– Мне поручено выяснить, имеются ли основания для пересмотра данного решения.

Доктор Де-Бёвер почесал за ухом. «Если это его работа, – подумал Ван-Ин, – я покрашу свой дом в ярко-голубой цвет».

Но Де-Бёвер, видно, был тертым калачом, он всякого наслушался на своем веку, бывало, говорили и правду.

– Нет ли какой-либо официальной аргументации по такому делу? – заметил он.

– Конечно, доктор. Однако, я полагаю, вы знаете семью Дегроф. И если я сообщу вам имя того, кто интересуется проверкой, вы, вероятно, поймете, почему я не хочу пока давать официального хода делу. Если заключение врача будет отрицательным, тогда я проинформирую заявителя, и дело будет прекращено, кроме того, он просить решить дело устно. – Все это время она ни разу не моргнула, сохраняя выдержку и поведение, каким она уже отличилась недавно в воскресенье.

– Очень мудро, госпожа Мартенс, – одобрил Де-Бёвер.

Ван-Ин закончил осмотр абстрактных акварелей и занял место рядом с Ханнелоре. Она сделала необходимую грязную работу со значительной, но необходимой хитростью.

– Я думаю, что не смогу вам помочь, – сказал Де-Бёвер категорически. – Медицинская информация строго конфиденциальна. Я могу говорить только тогда, когда буду вызван как эксперт в суд.

– Это совершенно справедливо, доктор, – согласилась Ханнелоре. – Но я не о медицине. Мы просто хотели поговорить с Орели, под присмотром, конечно.

– Я думаю, что мне придется вас разочаровать. Орели Дегроф чрезвычайно слаба, и в ее положении эмоции опасны. Она провела здесь больше двадцати шести лет. Ложная надежда на то, что ее могут выписать, принесет ей бесконечное страдание. Я даже не уверен, что она поймет, что происходит.

– Но возможно увидеть ее хотя бы на десять минут? – попросила она. – Нам будет достаточно просто посмотреть.