Моралите - Барри Ансуорт

Маргарет стояла у веревки, ограждавшей свободное пространство с этой стороны. Обычное ее насупленное выражение исчезло без следа. Лицо у нее будто ожило от новости, которую она принесла. Ее рот открылся для слов, которые я еще не мог расслышать.

— Он мертв, Монах мертв, — сказала она, едва я приблизился к ней. — Они как раз его везут. Их остановила толпа за воротами.

Толчея в глубине двора все росла, оттуда доносились голоса, но в таком множестве, что я не разбирал слов. Маргарет уцепилась за мой локоть, чтобы нас не разъединили ближайшие к нам зрители, которые теперь двигались к воротам.

— Я слышала, как один говорил, что его повесили, — сказала она мне на ухо.

Все еще держась друг за дружку, мы позволили толпе увлечь нас к воротам. Они были открыты, и снаружи на улице теснились люди, вышедшие со двора. Вот они-то и преграждали дорогу лошадям. Мы стояли в густой толпе, а всадники, стараясь совладать с лошадьми, осыпали проклятиями и стегали людей, чтобы проложить себе путь. Они были в ливреях, но не здешнего Лорда. Вначале за людьми между нами мне были видны только головы и плечи всадников, а также головы и шеи лошадей. Но я пробился вперед — люди впереди почему-то расступились, и в первый и последний раз я увидел Симона Дамиана, лежащего лицом вниз поперек спины мула. Я увидел его бледную макушку и бахрому вокруг тонзуры, я увидел, как его свисающие руки покачиваются в такт движениям мула всего футах в двух над землей, белые руки, будто восковые в свете факелов, в темных синяках на запястьях ниже рукавов его балахона — одет он был не в сутану бенедиктинца, а в белый балахон, в каких следуют в процессиях кающиеся.

Не знаю, как долго я стоял так и смотрел на него. Мгновенные зрелища могут длиться вечно. Стоит мне закрыть глаза, и я вижу его снова: бахрому волос, болтающиеся руки, белый балахон. По нашему исчислению времени, конечно, я совсем недолго видел все это, прежде чем всадники пробились сквозь толпу, мул зашагал вперед со своей ношей и скрылся из виду.

Маргарет оттеснили от меня, и она куда-то пропала. Я повернулся и быстро возвратился во двор. Однако мне не сразу удалось добраться до открытого места, так как меня теснили со всех сторон. Чувства переменились, а с ними и людские голоса. Теперь они кричали против комедиантов, виня их в том, что они не показали им Правдивой Игры, в том, что они принесли их городу беду и смерть. Они окружали меня со всех сторон, и мной овладел ужас, но вблизи ворот мы стояли так тесно, что, полагаю, они меня не разглядывали и не догадывались, кто я. Все глаза были устремлены на комедиантов, которые все еще стояли, окаменев, в огороженном пространстве между факелами. И несколько мгновений я, пока не опомнился, разделял этот гнев, эту ярость, которая забушевала, будто внезапная буря, пока мимо везли мертвого Монаха. Я был теперь не комедиантом, но частицей вопящей толпы, от ужаса и ярости я вопил вместе с ней. Кто-то швырнул камень — я увидел, как он ударился о стену. Смелость наконец оставила беднягу Прыгуна, он упал на колени. Когда я увидел это, мой разум прояснился, и я понял, что спастись мы можем, только спася Игру.

Я начал пробираться вперед как мог быстрее. Я услышал — или мне почудилось, — как кто-то закричал:

— Это один из них, это поп.

Тут Мартин стряхнул с себя неподвижность, шагнул вперед к самой веревке, почти прикасаясь к людям, стоявшим в первом ряду, и поднял руки жестом того, кто сдается, и у меня екнуло сердце — с такой смелостью и находчивостью он подставил себя расправе, чтобы навлечь ее на себя или обезвредить.

Он закричал, слова сначала были неразличимы, но затем шум спал, и мы услышали его:

— Подождите! Монах мертв, но Игра — нет!

Вновь поднялась волна криков, людей он не умиротворил. Все еще держа руки поднятыми, Мартин перекричал крики:

— Мы это знали! Мы знали, что Смерть придет за ним в эту ночь!

Эта ложь и спасла нас. Ропот еще слышался, но крики замерли. Он медленно опустил руки и вытянул их по бокам и простоял так несколько мгновений без движения. И эта неподвижность также требовала мужества, и она молила за нас сильнее любого жеста.

— Пощадите бедных скоморохов, — сказал он наконец. — Наше единственное желание — угодить вам. Дозвольте нам закончить нашу Игру о Томасе Уэллсе.

Прыгун кое-как поднялся на ноги, и комедианты теперь встали возле Мартина полукольцом, вторя его неподвижности. Я быстро прошел между зрителями. Меня никто не задержал, и я переступил веревку. Меня осенила мысль. Представление можно спасти своевременными словами. Я все еще был Добрым Советником, и я вплету эту весть в Игру через мою проповедь о правосудии Бога.

Так я и поступил, и страх был побежден обретением слов. Я двигался взад-вперед между комедиантами и зрителями, говоря медлительно и с торжественными жестами:

— Теперь Монах призван, как будем и мы в свой черед так или иначе, дабы держать ответ перед Судией, недоступным обману. Красивые слова ему теперь не помогут. Это ведь не простодушный мальчик, заслушавшийся ими в сумраке зимнего дня. Перед престолом Судии не сумрак, но царствие света…

Я услышал, как тишина воцаряется среди зрителей, и понял, что внес свою лепту в спасение Игры, хотя уже более не знал, к чему мы придем. Я продолжал расхаживать и говорить, чтобы у остальных достало времени собраться с мыслями и возобновить Игру.

— Слишком поздно теперь для Симона Дамиана — во веки веков поздно — вознести молитву, которую Бог вложил в уста Валаама: «Да умрет душа моя смертию праведников». Слишком поздно, во веки веков поздно.

Комедианты все еще стояли тесным полукольцом, храня неподвижность. Страх перед людьми вырвал их из ролей, у них хватало сил только на неподвижность. Но неподвижность эту необходимо было нарушить.

— Монах покрыл позором свой сан, — сказал я, — и Бог покарал его за это. Что скажет Род Человеческий?

Тобиас заговорил, хотя все еще не шевельнувшись.

— Всякая земная власть от Бога, — сказал он.

— Истинное слово, и Истина объявляет его таковым, — сказал Стивен и обернул серебряное лицо к зрителям.

Соломинка первым нарушил полукружие, в которое они сплотились, чтобы вытерпеть избиение, казавшееся неизбежным. Он сделал шаг в сторону и сказал свои слова прямо мне:

Бог временную власть дает

Не для того, чтоб угнетать народ…

Я думал, что Прыгун дольше всех не придет в себя — позабыв про ту храбрость трусливых, которая помогает им быстро опомниться. Он отошел от других и произнес свои слова без малейшей дрожи в голосе:

Закон нарушит тот, кто власть

Употребит, свою насытив пасть…

Теперь Стивен припомнил слова из Интермедии, в которой ему довелось участвовать. Они не слишком соответствовали теме злоупотребления властью, зато очень соответствовали Стивену.

Пусть дарит Англии и Франции покой

Король преславный наш державною рукой…