Аркан для букмекера - Александр Савельев

— Живой еще? Выходи.

Психологическая обработка только начиналась.

— Раздевайся. Вещи сюда. Догола. Догола. Чего застеснялся, как баба?

На шмоне мордоворот. С такой харей ему бревна катать на лесобирже, а он яйца катает в штанах.

— Открой рот. Пошире. Раздвинь жопу руками. Присядь. Еще раз. А очко-то у тебя заезженное. Видать, заезжали не раз!

Вмазать по роже? А толку? Налетит свора и отутюжит, как давеча.

Камеру Рогалеву подобрали не самую душную, полную и заразную. Двухъярусные нары трещали под тяжестью тел. В голубоватом от табачного дыма сумраке чуть теплилась лампочка, покрытая пылью.

— А вот и пополнение к нам.

— Упакован нормально. Видать, крутой малый.

— Ну-ка, там, наверху. Подвиньтесь чуток. Дайте человеку место.

— Что в камере за народ?

— Разный. Главным образом бомжи и прочая шушера. В картишки ты шпилешь? Есть парочка фраеров, их можно обуть прилично.

— А что же сам?

— Я не тащу. Вот, если хочешь, шмотки тебе на раскрутку.

Рогалев, дурень, клюнул, тут же его и причесали. Раздели аж до трусов. Дали на сменку вонючие рваные тряпки.

Был крутой Рогалев, да весь испарился.

Утром, как обычно, поверка. Пришел корпусной со сворой.

— Кто сегодня дежурный по камере?

— Новенький, что вчера привели. Выходи, Рогалев, твоя очередь.

Корпусной записал и ушел.

— Вот тебе швабра, ведро. Приступай, милый.

Рогалев взбеленился.

— Зря выступаешь.

— Да пошел ты…

— Ты что же, блатней остальных? Бить будешь?

Рогалев усмехнулся, посмотрел сверху вниз на щуплого мужичонку. Тот отошел.

Ночью, после отбоя, когда Рогалев уснул, на него навалились оравой и отделали за милую душу.

Утром повторилась вчерашняя история. Подошел все тот же мужичонка с ведром и шваброй.

— Да пошел ты…

Упорствовать снова не стали.

Наученный опытом, Рогалев всю ночь не сомкнул глаз. Под утро лишь слегка задремал, и снова его избили, теперь для надежности поддавив полотенцем и избили похлеще. Дали день отлежаться, а утром все та же проблема.

— Ты особо не переживай. Такое дело твое фраерское. Ты не лучше других. Все пашут. И тебе придется.

Тюряга. Что скажешь? Спецназ, десантуру, ОМОН — здесь кого хошь обломают. Это только в кино бывают «звери»-певцовы.

Рогалев чувствовал себя полным дерьмом. И ладно бы, если только душевные муки. С каждым днем все больше хотелось есть. Хотя бы сечки нажраться от пуза. Стал заглядывать даже в чужие миски. Коля, голубь, что же это с тобой? Вчера ложкой икру ел, ананасами закусывал водку. А теперь и тюремной бурде рад.

— А ну, мужики, налетай. Сегодня будем гулять.

Кому-то принесли передачу.

— А ты куда прешь, куда тянешь лапы?

Шваброй ему по шее. А что скажешь против? Не приглянулся Рогалев хозяину передачи. И все тут. Иди жалуйся корпусному.

Дальше терпеть он не мог. При первой же возможности нагрубил надзирателю, и его перевели в карцер.

Вот уж где благодать! Один. Сам себе барин. Кормежка раз в день. Без прогулки. Лежать и сидеть только после отбоя.

Сколько ты весил, когда посадили? Около ста килограммов. Теперь — не будет и четырех пудов. Кожа да кости. Из-под двери несло ледяным сквозняком. Пробирало насквозь в жидкой одежке.

«А там по пятницам пойдут свидания и слезы горькие моих родных…»

Сосед за стеной гундел блатные песни.

«Таганка, зачем сгубила ты меня? Таганка, я твой бессменный арестант…»

Рогалеву тоже захотелось повыть, но блатных песен он не знал. Вспомнились слышанные в детстве на их деревенском подворье под Подольском.

«Ой ты, степь да степь. Степь широкая. Там в степи глухой замерзал ямщик…»

Такие песни пели у них под самогон или дешевую водку, всегда с одинаково просветленными лицами, соскребая с души все маркое и нехорошее, привнесенное мелкими бытовыми заботами, очищаясь, словно на исповеди.

«Живет моя отрада в высоком терему. А в терем тот высокий нет ходу никому…»

Из-под двери потянуло запахом йода. Кто-то вскрыл себе вены. Прибежала медсестра. Разговаривает с надзирателем. Пережидает, когда свернется кровь на ране.

«Хотел порешить Катьку. За что? Чем она мне навредила? Каким же я был дураком. Потерял таких двух баб. Но особенно Тоньку. Польстился на деньги. Да что они значат в жизни? Все, если отсюда выйду, буду верен ей до конца. Женюсь, если она не против, и сделаю все, как скажет».

Ему хотелось надеяться, что и она останется верной ему. Надейся. Кто запретит? Будет что-то вроде клюки, помогающей хромому ковылять по жизни.